— Признателен вам, Валентин Терентьевич, за вопрос. Вы напомнили мне сейчас образ Чичерина своей речью.
— Принимаю это как комплимент. Спасибо. Но я хочу знать твоё мнение. Почему? Скажу позже.
Вот теперь уже можно было говорить по существу. Николай Николаевич собрался с мыслями.
— Попробую быть столь же метафоричным, как и вы. По-моему колодцы истории не для того создавались, чтобы в них плевать без оглядки. А треск в печати именно этим отличается. Мне лично он очень не нравится. Мы должны сегодня и завтра избегать всего плохого, что было, но для этого надо правильно понимать причины того, что имело место. А за сегодняшней трескотней журналистов и новых политиканов не поймёшь кто прав, кто виноват. Одно ясно, что хотят напрочь убить любовь и веру в Сталин, затем подберутся к другим революционерам вместе с Лениным, ну а завершат перечёркиванием всей революции с её идеями.
— Нельзя не согласиться с этой мыслью, хотя не хочется, но такие попытки действительно есть.
— А что касается национального вопроса, то, мне помнится, одно время у нас назревал вопрос об отмене в паспорте графы национальности. То есть писать каждому — гражданин Советского Союза. Это было бы самым правильным. Тут ни русским, ни украинцам, ни евреям не должно было бы быть обидным. Нации и их традиции не устранялись бы, но равноправие для всех в стране обеспечилось бы наверняка.
— Вот это я и хотел от тебя услышать.
Прокурор опять поднялся и зашагал.
— Идеи национального равноправия витают давно. Пример более-менее близкого осуществления её, мне кажется в Соединённых Штатах Америки, поскольку территория страны заселялась различными нациями, а объединение происходило не по национальному признаку. Там, правда, существовала долгое время и сохранилась в какой-то степени расовая дискриминация. В то же время возможности для полного равноправия наций у нас в стране были гораздо выше. Но именно эти возможности начинают разрушаться. Не так?
— По-моему так.
Прокурор опять неожиданно сел и, откинувшись спиной слегка назад, подперев подбородок одной рукой так, что указательный палец оказался на щеке, вдруг сказал:
— Ты с чем пришёл? Мы тут заговорились о политике, а у тебя видно свой вопрос. Мои речи имеют определённую цель, но начнём с твоей.
Николай Николаевичу пришлось вновь резко перестраивать ход мыслей.
Но это его не смутило.
— Валентин Терентьевич, заранее прошу извинить, если вам покажутся смешными мои размышления.
И он рассказал о случившемся в Ливадии, предположив в заключение, что, если человек умер от разрыва сердца в связи со сказанными перед этим ему словами, то, стало быть, сказавший эти слова и должен нести ответственность за смерть человека.
Валентин Терентьевич Берестов работал прокурором без малого тридцать лет, объездил немало городов, повидал многое, но впервые слышал предложение осудить кого-то за сказанные слова, вызвавшие смерть.
— То, что ты рассказал, не смешно, — заметил он. — Это любопытно, хотя в моей юридической практике такого не встречалось. Но как же доказать, что именно слова убили человека?
— Так там же было много свидетелей. Раз не падение и не ящики были причиной смерти, то остаются только слова, на которые среагировал пострадавший.
— Да-а, любопытно. А кто, ты говоришь, его подзуживал и дразнил?
— Я пока не знаю его фамилии, но там, по-моему, были все местные, так что установить легко. Он весьма заметный внешне человек лет больше шестидесяти, с бородкой и ядовитым взглядом.
— Любопытно, — в третий раз проговорил прокурор. — Значит Ливадия. И ты точно слышал слова «Это ты там был»?
— Думаю, не ошибаюсь. Так и слышатся в голове.
Прокурор задумался, по-прежнему держа правую руку у лица, но водя теперь кончиком указательного пальца от острия ровного длинного носа до лба и обратно.
— А не знакома ли тебе случайно одна фотография? — спросил он и, покопавшись в верхнем ящике стола, вынул папку, раскрыл её, взял оттуда снимок, который и предложил собеседнику.
Николай Николаевич оторопел. Перед ним была фотография бородача, о котором они как раз и говорили.
Видя изумление Передкова, прокурор заговорил, нахмурясь:
— Можешь не отвечать. Я и так понял, что ты узнал его. Другому говорить не имею права, но ты работник горкома партии и понимаешь, что наша беседа не должна быть достоянием чужих ушей. Дело весьма серьёзное. Почему я почти сразу догадался, кто это может быть? Потому что виной гибели в данном случае было воспоминание о событии во время войны, которое имело место быть в Ливадии. Но там сейчас почти никого не осталось из местных жителей того времени. А один из них, чьё фото ты сейчас видишь, был, возможно, в числе предателей, служивших в тех местах немцам. Это пока не доказано на сто процентов, поэтому говорить ни с кем на эту тему нельзя.