— Ай, и сурова же ты, девушка! У нас, в Дагестане, не дают нашим дочерям столько воли. Дело красавицы — повиноваться родителям или тем, кто заменил их ей.
— Уйди!
— Ой, помолчи, звездочка небесная, ой, не гневи старуху.
— Уйди! Уйди! Уйди!
— Молчи или раскаешься жестоко, — Леила-Фатьма сжимает до боли ее руки. — Нынче вечером будет здесь Курбан-ага. Три дня отдыхать останется со своими людьми в усадьбе Фатьмы. Потом снова тронется в путь и тебя возьмет с собою, и Леилу-Фатьму. Свадьбу в Кабарде справлять станем. Повезем тебя туда.
— Какую свадьбу? Что?!
— Или забыла?
Нет, не забыла Даня. Думала только, что это пустые слова, шутки, что только запугивает ее Леила-Фатьма. А теперь…
— Так это верно! Леила-Фатьма, говори же!
— У нашего племени слова стоят серебра, они не дождевые капли, чтобы разбрасывать их по крыше. Запомни это раз и навсегда, — сердито шепчет дочь наиба.
Но Даня уже не слышит, что говорит ей ее мучительница. Черные глаза Фатьмы прожигают ее насквозь. Знакомые чары окружают ее снова. Туманится рассудок, рвется нить мыслей, и не то сон, не то забытье овладевает Даней.
Сквозь этот сон смутно слышно движение на дворе, за стенами сакли, ржание коней, звуки многих голосов. Гассан с сыновьями приветствует Курбан-агу выстрелами из винтовок. Сама Леила-Фатьма выбегает за ворота поддержать стремя его коня. Сегодня решается ее судьба. Сегодня Курбан-ага привез богатый выкуп.
Еще более суровый и важный входит в сопровождении своих друзей в кунацкую Курбан-ага. Нынче бешмет весь так и отливает на нем золотом, и одет он в свой лучший наряд. Нынче едет он как жених на смотрины невесты.
О своем приезде Курбан-ага предупредил. Прислал слугу с дороги, чтобы Леила-Фатьма могла устроить настоящий пир.
О, она сумела отличиться на славу. Куски лучшей баранины, обильно приправленной пряностями и чесноком, появились перед Курбан-агой и его гостями. Затем буза, питье, благословленное самим пророком, домашние сласти, засушенные плоды. Когда гости достаточно насытились, Леила-Фатьма три раза ударила в ладоши. И, далеко отпахнув полу ковра, висевшего над дверью, вошел Сандро.
— Этот юнец будет славить тебя, храбрейший из витязей Кабарды, — произнесла Леила-Фатьма, склоняясь перед беем чуть ли не до земли.
Леила-Фатьма приказала в тот день как можно лучше нарядить Сандро. На нем алый бешмет, затканный позументом, шелковые шаровары, папаха с малиновым дном. За поясом — оружие из оставшегося после покойного наиба имущества.
Это уже не прежний рваный байгуш, не нищий татарин.
Щеки Сандро горят. Глаза — не меньше.
Болтливый Али успел все-таки проговориться своему новому приятелю о том, что спрятанная у хозяйки в сакле девушка — невеста Курбана, что через три дня Леила-Фатьма с беем отправляются в путь к Кабарде, где и справят свадьбу князя с русской.
«Надо действовать немедля!» — то и дело проносится вихрем в голове Сандро, узнавшего эту весть, и он ждет только вечера, чтобы встретиться с Ага-Керимом у шайтановой скалы.
— Славь доблесть лучшего из джигитов, — улучив минуту, шепчет ему Леила-Фатьма, не успевшая еще получить с Курбана вторую часть калыма за невесту.
— Знаю, — тряхнув головой отвечает Сандро и с достоинством настоящего певца выходит вперед.
Сандро — немного поэт. Он умеет сочинять песни, как сочиняют их странствующие певцы. При этом он и хороший певец. Он знает не одну песню Востока и певал их не раз в Джаваховском гнезде. Частью он выучился этому от Селима, Селты и Амеда, своего приятеля-перевозчика, и певал их своим красивым вибрирующим голоском.
Опьяненные бузою и размякшие от вкусного обеда, гости, уже заранее подкупленные красивою, благородною внешностью мальчика, полны к нему снисхождения и симпатий.
Когда же юный, свежий голос Сандро начал песню — и сам бек, и его спутники замерли на своих местах.
Сандро пел:
Курбан-ага величаво наклоняет голову и с места благодарит певца. По лицу его бродит улыбка.
— Да будет тебе счастье и благословение на твою чернокудрую голову, юноша. Твой голос сладок, как мед у пчелы рая. Спой еще.
Сандро задумывается на мгновение.
Нелегкая задача — петь, когда так плохо владеешь языком. Он помнит одно: надо постараться, суметь понравиться Курбану, получить возможность быть здесь на пиру и увидеть Даню, убедиться в том, что она жива, здорова, что ее можно спасти.
— Спой еще, олень дагестанских гор.
Сандро задумывается.
— В честь невесты твоей спою я теперь, Курбан-ага, — говорит он.
— Благодарю заранее, певец.
Сандро затягивает снова. Его голос растет и крепнет. И сам он, исполненный надежды, точно растет и крепнет вместе с ним.
— Молчи, певец! — неожиданно вскрикивает, обрывая песню Сандро, Леила-Фатьма. — Молчи!
И тут же шепотом, замирая от ужаса, добавляет она:
— Откуда ты знаешь, что она из Карталинии, из Гори?
Сандро усмехается одними уголками рта.
— Нет у нас такого адата, чтобы прерывать песню. Больше не услышишь ни звука. Вот!
Он скрещивает на груди руки и с надменным выражением на лице отходит в сторону.
Курбан-ага медленно поднимается ему навстречу. Глаза его горят. Лицо взволновано.
— У меня на родине, — говорит он, — почитают после алимов больше всего певцов. Сядь, юноша, рядом с Курбан-агою. Тебе благословение и почет.
На Востоке молодежь не смеет сидеть в присутствии старших. Очевидно, Сандро успел понравиться Курбану, угодить ему песнями, если он оказал ему такой почет.
— Благодарю, князь. Я знал твою храбрость, теперь буду знать и милость твою, — с тонкой улыбкой срывается у Сандро, и он непринужденно опускается на подушку подле почетного гостя Фатьмы.
Смуглое, морщинистое лицо Леилы-Фатьмы искажено.
«О, этот нищий байгуш, мальчишка, подослан оттуда! Он знает все! Надо предупредить появление Дани. Не пускать ее сюда, пока не поздно».
Но, увы, Леила-Фатьма забывает, что ею отдан приказ привести сюда Даню и что она сама уже успела усыпить девочку и внушить ей, что надо. Поздно отступать.
Как бы в подтверждение ее мыслей отпахивается чьей-то невидимой рукой ковер от входа, и из внутренней горницы появляется Даня.
Крик ужаса готов вырваться из груди Сандро.
— Она!
Но, Боже великий, что они сделали с нею! Это бледное, бескровное лицо, эти глаза, смотрящие и не видящие. Эти неподвижные, закаменелые, как у старухи, черты.
«Даня! Даня! Бедная Даня!»
Она без всякого труда, скользя, едва касаясь пола, несет арфу.
И арфа, и сама она точно призраки, легкие призраки, что-то отвлеченное, далекое, чуждое земли.
Сердце Сандро обливается кровью от жалости при виде этой, почти отрешившейся от своей земной оболочки, Дани.