В этом плане на счёт дроидов, правда, мнения расходились. Кто-то считал, что дроиды несчастнее любого живущего, потому что не имеют души, другие же, что примечательно, по той же самой причине называли их незаслуженными счастливцами и завидовали им чёрной завистью.
Ведь нет души – нет и боли…
Верно?..
Второй столик от сцены. Моё место. Оно уже притягивало меня, и ноги сами пришли в движение, оставив позади несколько ступенек.
Кивок бармену, уже потянувшемуся за стаканом, пара холодных искусственных взглядов справа, ещё несколько шагов, и я тяжело приземлился на тёмно-красный диванчик, обитый синтетической кожей.
Передо мной, помимо пустующего места напротив и следующего, последнего, столика, был лишь неширокий проход, а за ним – небольшая сцена, над которой, казалось, сгустились сумерки.
Я снял свою потёртую ретро-шляпу с узкими полями и положил её на сидение справа от себя. Голове стало легче и свободнее.
Почти беззвучно подошёл дроид-бармен и сверкнул своими синеватыми глазёнками-камерами. Без единого слова, приветствия или вопроса он поставил на стол стакан с моим обычным пойлом и удалился на своё место.
Да… Прежде бармен был… особым… человеком. Тем, кому погрязший в безысходности бедолага мог излить душу, часами рассказывая о том, как несправедливо обошлась с ним синтетическая жизнь… И это хмыканье… простое, элементарнейшее хмыканье, которым человек-бармен иной раз мог одарить незнакомца в ответ… оно казалось наивысшей ценностью для потерявшего надежду… Самой… тёплой поддержкой… Самой… душевной реакцией…
А что теперь?..
Бездушная машина просто поставила передо мной ёмкость с ядом. На, мол, травись, человек…
Я ухмыльнулся, и рука потянулась к выпивке.
Пора было попытаться отогнать особо давящие мысли наиболее действенным способом «самогипноза».
Зачем же ещё я сюда пришёл?..
К слову, о гипнозе. Меня всегда притягивали светящиеся объекты, как ловушки притягивают насекомых к неминуемой гибели.
Я взглянул на свой стакан.
Прозрачный, среднего размера, он до половины был наполнен бесцветной жидкостью. Не сильно крепкой, градусов двадцати пяти, такой, какую можно долго цедить, воображая себе наслаждение химической вкусовой добавкой. А таковых наделали великое множество, от тропических кокосов до чего-то среднего между старой библиотечной книгой и трёхнедельными носками. Последнюю, кажется, называли «скотч».
Но наиболее интересной для меня была химическая особенность стакана, которая как будто «заряжала» жидкость в нём, заставляя её неярко светиться и даже переливаться различными цветами и оттенками. Приятная и, кажется, незначительная деталь, но мне было интересно болтать в стакане выпивку и наблюдать, как после её очередного стекания по стенкам те постепенно переставали светиться, будто из них уходила жизнь.
Гипнотизирует…
Я сделал первый из множества запланированных глотков, вернул стакан на стол и попытался максимально расслабиться. Настолько, насколько был на то способен.
Глубокий вдох… Выдох…
Кажется, я акклиматизировался и начал подмечать обстановку.
Лёгкая, негромкая электронная музыка доносилась из динамиков и разливалась где-то под потолком.
Барная стойка и стеллажи с бутафорскими бутылками слева от меня были подсвечены красновато-оранжевым светом. Столики же посетителей окружала синяя аура. Такая гамма создавала эффект градиента между половинами заведения, окрашивая проход между ними в фиолетовый цвет.
Пустующая сцена впереди была окутана какими-то мистическими сумерками. И без того тусклое и тёмное освещение едва добиралось до неё, отчего она казалась ещё более покинутой. Последний музыкант отыграл на ней свои последние партии уже давным-давно, последний софит погас тогда же, и теперь сцена являла собой депрессивное зрелище пережитка прошлого.
Прошлого, в котором корпорации ещё не стали абсолютными монополистами в музыкальной сфере и не присвоили себе исключительное право на воспроизведение любых последовательностей нот, отобрав у живых людей, казалось бы, незыблемое – возможность самовыражаться через творчество…
Через музыку…