Я опёрся левой рукой о диванчик, захрустевший синтетической кожей, и обернулся, безмолвно задавая вопрос и ища какой-то неведомый ответ.
Ни один из дроидов никак не отреагировал на происходящее. «Посетители» продолжали бессмысленным бормотанием создавать информационный фон, вторивший вечным клубам сигаретного дыма в своих попытках усыпить сознание. А «бармен» же как обычно натирал очередной и без того чистый стакан своими холодными руками из хитрого пластикового сплава.
Дроидам было плевать.
Я снова сел прямо и, признаюсь, с огромным интересом продолжил разглядывать незнакомца.
Тот тем временем добрался до микрофонной стойки, одиноко замершей в одной позиции много лет назад, и аккуратно, словно с уважением перенёс её в сторону, к безнадёжно запылившимся барабанам.
И как это никто до сих пор не убрал сцену?..
Оптимизация. Оптимизация должна быть оптимальной. Зачем тратить ресурсы и электроэнергию на прицельный демонтаж маленькой части одного помещения, тогда как вскоре, неминуемо, снесут здание целиком? Вместе со всеми окружающими кварталами.
Так, вероятно, и рассуждал владелец «Болота».
Кем… или чем бы он ни был…
Мужчина же на сцене, водрузив на один из грязных табуретов в углу свой чемодан, открыл его и затем аккуратно, даже нежно извлёк…
Бог мой! Да это же саксофон!..
В руках… человека!..
Удивлёнными глазами я взирал на происходящее прямо передо мной.
Неожиданный гость из подсобного помещения неуверенными шагами подошёл к краю сцены и замер. Он пристально глядел на свой музыкальный инструмент, и тот, кажется, немного трясся.
Мужчина явно сильно нервничал.
На его лбу заблестели капельки пота.
Наконец, он медленно поднял глаза и наши взгляды встретились.
И от того, что я увидел, мне стало не по себе…
На меня смотрел человек… на пределе. Человек, перешедший черту. Словно бы смирившийся с избранной им участью.
Такой взгляд бывает у того, кто решился на смелый, но крайне опасный поступок.
Нет, это не была вынужденная мера загнанного в угол.
Это был выбор.
Осознанный выбор… фатального пути.
Когда вроде бы можно выбрать… молчание. Можно выбрать… повиновение…
Но на поверку оказывается, что для отдельно взятого человека становится невозможным не выбрать… поступок.
Когда ждать уже нечего.
А прозябать дальше – хуже самой смерти…
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга.
Я – на первого человека за долгое время.
Он – на последнего.
Наконец, саксофон перестал дрожать в его руках, и мужчина, решившись на финальный шаг, поднёс мундштук к губам…
И первые звуки по-настоящему живой музыки, с лёгкостью заглушив витавшую под потолком тихую электронщину, коснулись моего слуха.
Он играл… зажмурившись.
Он играл… превосходно…
Он играл… от всего сердца…
Он играл… как в последний раз.
И с первых же нот во мне резко вздёрнулась гнетущая нервозность.
Я снова обернулся.
Резко. Взволнованно.
Представшая перед моим взором статичная картина не на шутку испугала меня. Она походила на стоп-кадр, словно бы застывший по щелчку синтетических пальцев в то мгновение, когда человек на сцене извлёк первый звук из своего инструмента.
На этот раз все четверо дроидов бездвижно и пристально смотрели своими светящимися синими глазёнками-камерами на игравшего.
И было нечто зловещее в их бездушных взглядах…
Медленно я повернулся обратно к мужчине.
Казалось, он был уже не здесь…
Унесённый музыкой, сердцем… душой… он был там, где хотел бы оказаться. Там… куда стремился пуще прочего.
Я было уже открыл рот… Я… хотел что-то сказать, остановить его… Но…
То ли от того, как неожиданно всё произошло, то ли от того… сколь прекрасным и уникальным был момент…
Нет, я… не мог прервать его.
Не ради меня. Ради себя он это делал. Я это точно знал. Я прочитал это в его глазах.