А я… Просто чудом оказался его единственным слушателем.
И не имел права вмешиваться…
Недюжинное усилие потребовалось мне, чтобы унять в себе волнение.
Но, полагаю, музыка мне в этом изрядно помогла.
А она была… прекрасна.
Не одна из тех мелодий, что я прослушал уже сотни раз.
Не одна из тех, что я заучил уже наизусть.
Это была стихия… неведанная для меня.
Впервые за долгое время я слышал нечто, исходящее напрямую из души. Из того уникального состояния, в котором она находилась в этот самый момент.
И Бог мой! Лишь музыке было под силу передать весь тот вихрь искрящих эмоций, что раздирал человека на сцене!..
И радость была. И грусть. И восторг. И отчаяние. И любовь. И ненависть.
И приветствие. И прощание.
Всё было в той музыке.
И вместе, и по очереди.
И быстро, и медленно.
И громко, и шёпотом.
А я…
А я был унесён…
Далеко-далеко в прошлое…
Тогда. Несколько десятилетий назад. Был жив ещё отец. И он привёл меня на последний в моей и его жизнях концерт живой музыки.
Я был мальцом. Пареньком, далёким от высоких материй, с абсолютной ерундой в голове.
И тогда, в тот вечер…
Я с открытым ртом впервые слушал энергичного джазмена в полосатом костюме и шляпе.
И тогда… меня и украл джаз.
Я не знаю, сколько прошло времени, пока я вспоминал тот вечер…
Отца… Как мы шли с ним из клуба… Как говорили… Как…
Как я забирал урну из крематория немногим позже…
А человек на сцене всё играл…
И слёзы катились из моих глаз…
Наконец, выдернув меня из тягучих воспоминаний мощной и трагичной концовкой, джазмен отнял ото рта инструмент, медленно открыл глаза и тяжело дыша замер.
Всё было кончено.
Он смотрел куда-то вверх невидящим взглядом, а я спешно пытался сбросить с себя оцепенение.
У каждого из нас был свой путь. Своё прошлое. Свои причины. Свои воспоминания.
И свой джаз.
Мы были такими разными.
Но обращались за помощью к одному и тому же…
Джазмен медленно возвращался к реальности, и наши взгляды снова ненадолго встретились.
И мне показалось, что это был уже совсем другой человек…
В его глазах читалось спокойствие. Граничащее с умиротворением.
Он выглядел как человек, выполнивший свою миссию. Пусть миссия эта и касалась, возможно, лишь его одного.
Мужчина лёгким прыжком спустился с невысокой сцены и как в каком-то трансе сделал несколько шагов по фиолетовому проходу между барной стойкой и столиками, почти поравнявшись со мной.
Сколь многое мне хотелось сказать ему. Столь много вопросов задать.
Но я лишь кивнул, глядя на него, и чуть дрожащим голосом произнёс:
— Спасибо!..
Взгляд худощавого джазмена в засаленном и помятом костюме блуждал по помещению без какой-либо цели и смысла.
Я уж было не надеялся получить какую-то ответную реакцию, как спустя какое-то время мужчина сказал словно не мне, а куда-то в пространство:
— Говорят… Раньше говорили, что у музыки есть граница…
Голос мужчины был довольно хриплым и грубым, несколько неожиданным для его внешнего вида. И слова он произносил с какой-то задержкой.
— … Но у искусства не может быть границ, — продолжил он. — У творчества не может быть ограничений…
— … Ведь нельзя ограничить душу человека… — словно бы закончил за ним я.
Джазмен медленно перевёл взгляд на меня.
— Верно, — тихо и с хрипотцой произнёс он. — По крайне мере, не на долго.
Его мутные глаза смотрели словно сквозь меня.
Я же силился подобрать какие-то слова, какую-то реакцию…
Я должен был что-то ему сказать…
Что-то… не касательно высоких материй… Что-то… «техническое»…
Я должен был что-то сделать, как-то… привести его в чувства, пока…
Слуха моего коснулось шуршание автоматических дверей позади.