Поиски мифической тропы времени отняли у него все силы. Он искренне верил, что она действительно существует. В определённом месте в определённое время отдай будущее на суд богов, стань на тропу и исправь своё прошлое, прошлое предков.
С северо-запада Южной Америки он принёс свои знания. В полнолуния он видел ужасные сны. В «час весёлой луны» (а именно так учил дон Хосе), когда луна благосклонна и весела, она напоминает людям о сотворённых ими проступках, о проступках их предков. Именно в полнолуния луна слышит молитвы вопиющих к ней, в другое же время она грустна и одинока. На двое суток во время новолуния месяц отправляется в мир мёртвых, чтобы там карать и наказывать всех умерших преступников. Он воинственен, мстителен, ему не до людей. Он карает и наслаждается. Усладившись вдоволь, он расцветает, снимает забрало облаков и открывает людям своё радостное чистое лицо. Задумайтесь, видящие его взор! В такие дни трансформация ночного светила являет человеку луну. С материнской заботой она слушает всех, она добра, она заботлива. Всмотрись в её взор, человек! Успей! Утомившись, она отворачивается, частично уходит во тьму и дремлет, чтобы вскоре вновь ворваться молодым карающим воином и пройти небесный цикл воплощений – свой путь.
Дон Хосе был практик. В роду Эрнандесов, чем сильнее союзник, тем слабее брухо. Союзник сам выбирает себе человека. У каждого из членов нашей семьи свой союзник. У бабушки - белладонна, у мамы – трава дьявола (дурман), у меня - дамиана, ну, а прадед дон Эммануэль имел союзником мескалито. Никто после дона Хосе так и не смог понять чеснок. Чеснок вообще не союзник, он слаб. В нём нет ничего, что могло бы научить или защитить брухо. Но дон Хосе понимал именно его. Он был гораздо сильнее любого из своих потомков.
Дон Эммануэль был последним из мужчин в роду Эрнандес. Не знаю, был ли он практик, но именно после него семейство наполнилось исключительно женщинами. Красивыми, умными, кроткими и одинокими. Наверное, какой-то злой рок или проклятие преследовало потомков дона Хосе. А может неисполненный долг?
Бабушка, Мария-Чикита, почти всю свою жизнь посвятила поиску причин. Она модернизировала учение, унифицировала его. Обладая колоссальными знаниями, она добавила в учение предков опыт европейских мистиков, теорию шаманских практик североамериканских индейцев, основные принципы вуду и, конечно же, изрядную дозу тайных учений майя. Но в жизни добродушная и скромная Мария так никогда и не практиковала никаких обрядов, оставаясь по сей день теоретиком, собирателем и хранителем тайных знаний. Легенда Чикаго, легенда «Джекки Стилл» - всего лишь пустышка. Она продавала плацебо. Да-да, плацебо, внушение и доброе слово. Но это ничуть не умаляет её поистине феноменальных знаний.
Я, наверное, пошла в мать. Во мне нет тяги к тайным учениям. Мои учения – кулинария. Мой союзник – вполне милый кудрявый куст, иногда радующий меня своими мелкими жёлтыми цветами. И да, я говорю с ним. Такими же длинными одинокими ночами. Только он и может услышать мой сумасшедший бред. Бред одинокой женщины. В моей жизни нет ничего, о чём мне пришлось бы жалеть. И у меня только один враг – время. Мне уже тридцать, и так не хочется стареть.
«Джекки Стилл» - моя жизнь. Я повар. Я всего лишь повар. Я не хочу идти за союзником, не хочу ковыряться в навозе тайных учений, я просто хочу жить. Кем бы ни был дон Хосе, какими бы ни были предки, я просто хочу жить. Ведь это и есть единственное и самое важное условие. Никаких иллюзий, никакой мечты. Повлиять на то, чего нет, невозможно. Будущее - лишь надежда. Надежда – обман. Настоящее - мертво. В прошлом сакральная суть.
Глава 7.
Утро выдалось мрачным. Тяжелые в рыжеватых пятнах тучи беспощадно заволокли небо. Полночи шёл дождь. Ближе к утру, выждав короткую паузу, крупными хлопьями повалил ватный снег.
Грёбаная каша, опять под ногами грёбаная каша.
Подняв воротник чёрного пальто, чёрный человек вынырнул из чёрного зева арки, перешёл чёрно-белую улицу и свернул за угол. Уютный крохотный двор в облипающей плесени слегка талого снега неловко озяб. Невесомые хлопья парят белым пухом беззвучно, ни шороха, ни ветерка... Всё будто во сне. На мокром асфальте они исчезают, сжимаясь, и тут же, серея, мгновенно тают. И только зацепившиеся на квадратно-стриженных небольших кустах застывают пушистою шалью, мягким следом сырой чикагской зимы. Искрятся, молчат... Над входом в подъезд еле тлеет пузырь фонаря, четыре невысокие ступени уже успел облизать тонкий лёд. Перила жгут холодом вынырнувшую из тёплого кармана ладонь. Фрэнки вошёл в подъезд, заботливо придерживая подпружиненную дверь.