"Воистину заносчивость заразна. Будь на моём месте Вошко (хоть это в принципе невозможно, но окажись он здесь в моей шкуре), - почему-то подумалось Фрэнки, - летели бы перья с этой фифы и мундштук, и сраный чемодан, и вся эта высокомерная срань куда подальше к северу от Юкона.
Странная вещь - темперамент. Иногда взорвешься, "вскочишь на коня", а всё кончено, момент упущен, поздно сабелькой махать... И ничего не исправить, ничего не изменить. Решительность хороша вовремя. Так что, неси чемодан, глупый нигер, неси чемодан."
В пяти милях от Хуе, 2-й батальон 1-й морской дивизии зарылся в кишащую мерзкой пакостью глину. Изнывая от поочередно сменяющих друг друга жары и ливней, морпехи обосновали свою батарею и принялись сооружать укрепленные наблюдательные посты. Нехитрые узоры траншей и окопов разрезали небольшой участок девственных джунглей. Глухие стуки топоров, молотков и лопат, простые бревенчатые накаты, частично врытые в почву палатки и лица... Измученные войной лица...
Первые пару недель раз в сутки прилетал командующий, несколько вертолетов доставляли провиант и боезапас. Каждые два часа, натужно пробиваясь сквозь треск и шипение, на связь выходил дежурный штаба. Томящее напряжение повисло над позициями с густой шумной тучей кровожадной назойливой мошкары. Все ждали... Приказ мог последовать в любую секунду. Вьетконг основательно укрепился в Хуе, и всё будто застыло, замерло. Ожидание смерти порой страшнее самой смерти.
Беспощадно заливаемый холодным ливнем дозор одной из таких похожих друг на друга промозглых ночей напоролся на превосходящие в численности отряды пробиравшихся в город "Чарли". Сначала кромешную тьму разорвало чередой белых вспышек, глухие хлопки разбросали мокрые комья грязи, и голубоватый дымок бесшумно закружил над местами нелепых разрывов. На мгновение подумалось, что сработали минные заграждения, ни тебе криков раненых, ни визгливого боевого клича неудержимых партизан, всё обошлось. И даже на пару секунд в вязкой мокрой тьме воцарилась поистине гробовая тишина. Все выдохнули. И тут прилетела мина. Дозор попал в засаду. В заранее пристрелянный квадрат с чернеющей глотки рыдающего неба посыпались одна за одной подсвистывающие безжалостные мины. В отсутствие визуального контакта с врагом морпехи стали отходить. Появились первые раненые, затем и убитые. Путь к своим оказался отрезан, стало понятно, что противник уже наблюдал за ними ранее и досконально изучил все маршруты их перемещения. Свинцовая буря смела всё на своём пути. Прижатые к земле, а точнее, к грязи, морпехи, обороняясь, палили во все стороны. Стараниями пулеметного расчёта одну из, наконец, выявленных вражеских точек всё же удалось подавить, но бой был уже безнадежно проигран. "Нет цели! - кричал в рацию взводный. - Я их не вижу!" И уже несколько позже, когда под шквалом пуль и градом мин взвод был практически уничтожен, старый опытный, смертельно израненный радист передал предполагаемые координаты минометчиков противника и с горечью добавил: "Они здесь всюду. Мать их, сраные ублюдки! Я слышу их... Они уже здесь. Они всюду..." Связь прервалась.
Двое замыкающих в пылу так неожиданно начавшегося боя и наступившей тотальной неразберихи, то ли по неопытности, то ли от малодушия, поддались панике и бросились бежать. Отбежав немногим более сотни метров, они свалились в залитую до краёв канаву, где кое-как смогли перевести дух и, собравшись с силами, попытались вернуться.
Тем временем, всеми силами стараясь вырваться из пристрелянного квадрата, взвод выскочил на прошиваемую смертоносным металлом с нескольких направлений тропу, где вгрызаясь в сраную грязь чужой сраной страны, принял смерть в мучениях и неувядаемой славе солдатского подвига.
Лэнс-капрал Фрэнки Гарольд и рядовой первого класса Томас О'Райли, потеряв несколько минут, выбираясь из канавы, сами того не понимая, заслужили себе случайный билет в жизнь. Один билет. Один на двоих.
И уже в нескольких метрах от канавы суровый кондуктор-случай завёл одного из них в тщательно скрытую яму-ловушку. Один билет...
И лэнс-капрал Фрэнки Гарольд какое-то время безрезультатно пытался достать ещё дышащего, пронзенного в нескольких местах бамбуковыми кольями друга... И под проливным дождём чужой страны умирали раздавленные Америкой атланты, и в её безоблачном небе гасли в тот момент одна за другой золотые американские звёзды. А потом он услышал речь... Да, стрельба прекратилась, бой кончился и в провале времени, в ощетинившейся кольями яме окровавленный Томас О'Райли, и речь всё приближалась и приближалась. Вьетнамская квакающая речь. Вот уже шорох листвы и темные силуэты всё ближе. И сраный Манхэттен, и несчастный чёрный человек один против всего мира. И прошлое, которого нет, и будущее, которого не будет. Чёрный человек червём дополз до канавы, слизнем соскользнул в воду и единственным выжившим без единого выстрела покинул поле боя.