Глава 21.
В назначенный день, в назначенный час в кабинете мисс Стилл собрался весь персонал и три бывших повара. В качестве особого гостя также был приглашен и Айсек Шнихерсон. После весьма продолжительной хвалебной тирады в адрес Бэтти и выплаты гонорара, Донна Стилл с торжественным видом объявила о закрытии заведения на несколько дней и поздравила всех с наступившим кратковременным отпуском. Дамы собрались уезжать. Бэтти спустя несколько часов должна отправляться в аэропорт, Донна Стилл, Мария-Чикита, Кларисса-Чикита и Луиза (тоже Чикита) собрались в автомобильное путешествие. Время отправления не озвучено, как впрочем, и цель. Место назначения - штат Вашингтон (остальное дамы предпочли оставить в секрете). Фрэнки было предложено посетить южные штаты, а Айсеку, как особому гостю, другу и просто талантливому сукиному сыну, Донна настоятельно рекомендовала посетить офис Стивена Фулхэма и пригласить-таки на свидание очаровательную Мэри Розенберг. Донна явно что-то знала, и её уверенность вселяла в Айсека решительность и оптимизм.
Вино лилось рекой. Необычный салат, великолепный сочный стейк и горящие азартом женские взгляды. Заносчивость Бэтти при более тщательном рассмотрении уже не раздражала, напротив, Фрэнки и Айсек нашли её крайне сексуальной и привлекательной. Каждый её взгляд, каждый жест преисполнены достоинством и благородством, пленили. И что-то общее на мгновение проскочило между Чикитами и этой вот Бэтти... А, нет, наверное, показалось.
И Айсек был готов прямо сейчас бежать в офис Стивена Фулхэма. И Фрэнки уже желал нести за Бэтти её чемодан к самому трапу самолёта. Да что там чемодан? Он был готов нести для неё всё! Всё, что укажет. Хоть свой собственный поводок в зубах и вилять, что есть сил, своим чёрным мохнатым хвостом. И преданно смотреть в глаза, всматриваться в эти прекрасные глаза. И огонёк зажигалки, и тапочки к порогу, и даже плеть, если прикажет. С удовольствием, с большим удовольствием.
Активно жестикулируя узловатыми пальцами, Мария-Чикита вспоминала Капоне. Самая настоящая байка про гангстеров от первого лица захватила внимание всех присутствующих. Смеялись все. И только Луиза, обнажив свою боль в безразличии стеклянного взгляда, сидела молча. В бокале вино - истина в вине (в текиле её, конечно же, больше, но сегодня вино), сладкая такая истина - одиночество. Сквозь призму полупустого бокала уродливая гримаса лицемерия. "Улыбаемся друг другу, о чём-то говорим, а внутри тишина, мрак, запустение. Потому что тоска, отчаянное одиночество", - Чикита положила голову на предплечье и, задумавшись, закрыла глаза. Слова порхали кругами, порой неприятно прорезая слух. Назойливо беспокоили тягучие липкие мысли.
- Ну, как вам статья Вошко в "Чикаго Трибюн"?
- Мне этот прохвост никогда не нравился.
- Но Кларисса, ты не права. Луиза, скажи ей.
- Хочу правнучку!
- Мама! Ты что!
- А что? Чему быть, того не миновать! Хочу правнучку! Хочу увидеть новую Чикиту. Мы-то вон с тобой ранние, а Луиза и так уже засиделась...
- Но Вошко! Мама, Вошко - настоящий головорез! Он ей не пара!
- А кто пара? - лёгкий хлопок по столу. - Этот жидок? Или Фрэнки? Нет, я, конечно, ценю его качества, но он чёрен как смоль...
- Шоколад.
- Один хрен! Мужик должен быть мужиком! Вот твой папа был настоящим мачо, не то, что эти вот...
- В неё влюблен Бадди.
- Кто? Дуглас, мать его, "Индюк" Бадди? Не смешите меня! Луиза чувствует мужика! Мужик - это история! Ни какие-то там значки и стерильный костюмчик, а история, приключения, опыт! Только тёртый калач способен ценить такую булочку! Эх, где мои двадцать пять?
- Так вы читали статью Вошко?
- Да кому нужна его статья?
- Его приглашают в "Чикаго Трибюн"!
- Ну вот! Уже хорошо! Значит, не так он и плох...
«Нужно проснуться! Нужно быстрее проснуться, - еле слышно шептали пересохшие губы истекающего кровью. - Это всё сон. Не со мной... Ни с кем... Не я... Это не я, - он недвижимо лежал на боку, разъедаемый палящим солнцем и полчищами беспощадных муравьев. Тело сковало бессилие, обжигающе жалящие убийцы облепили его плотным ковром. Вот-вот погаснет солнце, вот-вот последний вздох застрянет свинцовым комом в сдавленной спазмом глотке. - Это не я, - продолжал шептать облепленный насекомыми рот. - Не я».
И сидящий в двух шагах обуглившийся скелет сгоревшего заживо ребёнка невозмутимо застыл в безразличном созерцании неизбежной мучительной смерти поедаемого. И пропасти черных глазниц, и застывший в отчаянии оскал, и протянутая навстречу, сгоревшая до кости, рука, словно застывшая в вечном, одному ему адресованном, приглашении.