Как бы то ни было, Вернер звонил Стене Форману едва ли не каждый день, надеясь на его обширные связи, и бормотал что-то невнятное о старом газетчике по фамилии Хогарт, который, по всей видимости, должен был знать что-то важное. Стене пытался успокоить Вернера — нервного, как и прежде, — обещая, что проверит информацию. Он благодарил за наводку и обещал связаться с Вернером позже. Поначалу Стене не обращал особого внимания на эти разговоры, но затем ему в голову пришла блестящая мысль.
Стене знал, кто такой Хогарт — газетчик с таким именем и в самом деле существовал, — и полагал, что Вернеровы бредни могут оказаться интересным материалом. Старый Эдвард Хогарт был легендарной фигурой серьезной журналистики в тридцатые и сороковые годы, но, руководствуясь хорошим вкусом и здравым смыслом, покинул эту сферу задолго до того, как она превратилась в клоаку.
Лео не очень понимал, какую роль он играет в плане Стене — и о каком вообще плане идет речь. Ему давно было известно, что Вернер сидит дома, пьет, листает альбомы со старыми марками и решает классические шахматные задачи. То, что Вернер сочиняет теории о пропавших людях, тоже не было для Лео сюрпризом. Если ему взбрело в голову, что он, по милости судьбы, может отыскать след пропавшего папы, Лео не собирался вмешиваться.
После неплохой закуски из морепродуктов подали изысканное блюдо из форели, а Стене, шумно пыхтя, погасил пятнадцатую сигарету. Отведав рыбы, приятели подняли бокалы с белым вином, и Стене Форман стал объяснять, что его план заключается в создании серии статей об этих исчезнувших людях, необъяснимых происшествиях, об этих загадках, перед которыми оказались бессильны даже самые опытные следователи и детективы. Идея была не уникальна, материалы подобного рода можно было найти в каждом еженедельнике. Читатели обожали загадки, тайны и нераскрытые преступления. Народ любил строить предположения и теряться в догадках. Принципиальная новизна заключалась в том, что «Молния» предлагала не множество версий, а одну — истинную. Только правда, и ничего, кроме правды. Кроме того — и это была благородная миссия — они должны были разыскать пропавшего папашу Хансона, восстановить справедливость, им предстояло восстанавливать безнадежно утраченные связи, выпускать на свободу запертых в психушки, и так далее, и тому подобное.
Вот здесь и требовалась помощь Лео: он должен писать! Поперхнувшись форелью, Лео зашелся в классическом приступе кашля. Прихлебывая белое вино, он смотрел слезящимися глазами на Стене Формана, который с гордым и в то же время умоляющим видом закурил сигарету, не в состоянии завершить трапезу. Он волновался, с нетерпением ожидая ответа Лео.
Семьдесят пятый год начался весьма неплохо для Лео Моргана — в первую очередь как поэта: философ отошел на задний план, уступив место творцу, который чувствовал приближение нового стихотворного выплеска. Он делал наброски в черной рабочей тетради, которая все еще лежит среди прочего хлама в его квартире; этим наброскам предстояло стать длинной поэмой под названием «Аутопсия. Часть 1. Январь 1975». Это греческое слово обычно переводится двояко: «самосозерцание» или «вскрытие трупа» — подобные толкования направляют мысли автора в определенное русло. Наброски перемежаются цитатами и выписками из старинных философских трактатов и «Человека без свойств» Роберта Музиля. Насколько я могу судить — просматривать тайком чужие рабочие тетради, как известно, сомнительное удовольствие, не дающее возможности по-настоящему углубиться в материал, — «Аутопсия» могла бы стать настоящим прорывом Лео Моргана, снискать похвалы даже самых строгих критиков. Сквозная тема — субъектно-объектные отношения, настойчивое стремление человека даже в трупе видеть «личность», существо, наделенное свойствами, что, в сущности, равнозначно неспособности видеть самого себя как объект. Человек становится трупом: семантическое отличие, которое Лео Морган возводит в абсолют: «Формы жизни, бесконечные комбинации, / предопределенные революции / тихо омывают скалы, / воды пенятся болью / Смерть — все тот же хрусталь / внутри самой высокой горы…» — так звучат строки, которых я не смог забыть.
Возможно, Лео завершил бы «Аутопсию» зимой семьдесят пятого, если бы демиург Стене Форман не вмешался в его жизнь со своим планом. В доме на Хурнсгатан Лео был гарантирован полный покой и все условия для работы: Генри отвечал на телефонные звонки и даже переносил время трапезы, когда это было необходимо. Но сборник «Аутопсия» так и остался незавершенным, и сегодня это лишь набросок в рабочей тетради, которую Лео бросил, увлекшись новым делом.