Эдвард Хогарт читал лекцию, сидя за рабочим столом, одновременно следя за тем, чтобы его трубка не гасла между затяжками. Время от времени он делал глоток виски, которое, казалось, придавало ему сил и живости. Он давно не покидал пределов своего дома, посвящая каждый день и час работе: худая ладонь Хогарта похлопала по толстой корзине для рукописей — а дни становились все короче. Силы покидали его. Ему требовалось еще два месяца, чтобы завершить одну объемную работу. А потом, если угодно, пусть сработает взрывной механизм.
Это было его завещание. Как и любого журналиста, работа сталкивала его с происшествиями и делами, которые, в силу столь же темных, сколь очевидных причин, исчезали из поля зрения общественности, некоторые — навсегда. Если высокопоставленная особа в каком-то управлении чувствовала угрозу, дело закрывалось: звонок главному редактору или директору издательства, пара намеков на возможные репрессии — и журналистам затыкают рот. Но у каждого человека, занятого поисками истины, накапливаются воспоминания и материалы, которые в какой-то момент могут стать достоянием общественности, чтобы внезапно переменить мнение этой общественности о вчерашних героях и сегодняшних королях. Именно этого Хогарт и добивался. Он собрал коллекцию из дюжины дел, которые в разное время были прикрыты по указке сверху. «Дело Хансона» — отца Вернера — было одним из них, наряду с другими, более известными историями о Хайби, Энбуме и Веннерстрёме, о каждой из которых Эдвард Хогарт мог рассказать больше, чем кто-либо. Но вытаскивать скелеты из шкафов на свет божий — занятие не для тихони, который заботится о карьере. Эдвард Хогарт был стариком, стоящим на краю обрыва, но он хотел ринуться в ущелье с шумом и грохотом, поэтому и написал сенсационное завещание: «Пятьдесят лет политических скандалов в правовом государстве Швеция».
Железное упрямство Эдварда Хогарта, которое заставило его залечь на дно, прихватив с собой эти дела, наполнившие собой целую корзину для рукописей, свидетельствовало о такой степени мужества и жертвенности, которой бывает достаточно для объявления умалишенным. Он давно понимал, что дело, которым он занят, может повлечь за собой роковые последствия.
На протяжение нескольких часов они говорили обо всем — от деда Моргоншерны, Барона Джаза, музыкального таланта Генри, ситуации в прессе до высоких философских определений правды и лжи. Внезапно раздавшийся телефонный звонок вернул их к реальности. Эдвард Хогарт недовольно скривился и, извинившись, вышел в соседнюю комнату. Взяв трубку, он повторил свой номер, и Лео заметил, что Хогарт изображает из себя более старого, немощного и рассеянного человека, чем он есть на самом деле.
Лео, не особо раздумывая, потянулся к пачке машинописных листов, лежавших в корзине для рукописей, и пробежался глазами по строчкам: «…официальная позиция Швеции в политике была нейтральной, но экономически вполне лояльной…», «…которая в тридцатые годы сделала немецкую военную индустрию самой мощной в мире…», «ОАО „Циверинс Финмеканиска“, в то время одно из самых прибыльных дочерних предприятий концерна „Грифель“, обладало именно теми дополнительными ресурсами, в которых нуждался и которые присваивал Третий Рейх…» и так далее.
Просматривая абзац за абзацем, Лео чувствовал все большую растерянность. Он понял лишь, что речь шла о военной индустрии и поставках Третьему Рейху, больше он ничего не успел разобрать — в соседней комнате положили трубку, и Лео вернул бумаги на место.
Эдвард Хогарт возвратился с удрученным и подавленным видом. Он не стал садиться, лишь оперся на подлокотники, глядя в окно и словно забыв о госте, чтобы постепенно обнаружить его присутствие.
Лео должен уйти, сообщил он. Хогарт, против обыкновения, спешит на встречу. Его сестра больна, она умирает. Очень жаль, во всех отношениях печальная ситуация. Беседа была приятной, и Хогарт хотел бы вновь поговорить с Лео. Здесь ему всегда будут рады.
Они спешно попрощались, и старик, качая головой и что-то бормоча себе под нос, стал подниматься на верхний этаж. Совершенно растерянный Лео дождался двенадцатого трамвая, чтобы вернуться домой. Снегопад закончился, было пасмурно и серо.
Наступила Пасха. Лео удивил знакомых, отправившись с матерью на Стормён. Он не был там очень много лет — не любил поездки. Лео до сих пор ни разу не был за границей, даже на Аландских островах. Дошло до того, что он объявил нежелание путешествовать частью своего дела. Впрочем, речь шла не о страхе упустить нечто важное дома, а о страхе пробудить собственное любопытство.