Грета давно не была так счастлива и не скрывала своих чувств. Она казалась моложе на десять лет: какая радость — показать стормёнским родственникам благополучного и здорового сына. Лео чувствовал себя как нельзя лучше, прежний вундеркинд захаживал к соседям в гости и беседовал с народом. Островитяне, которые помнили маленького худого мальчика с полевой сумкой и гербарием, с удивлением смотрели на высокого мужчину с серьезным, взрослым лицом, как у инспектора.
Население Стормён уже уменьшилось до семнадцати человек. Кто-то ушел в мир иной, кое-кто еще держался, наотрез отказываясь перебираться в дом престарелых в Колхолма: дедушка и бабушка Лео твердо верили, что времена переменятся, народ вернется, справедливость будет восстановлена. Так было всегда. В конце концов все возвращается на круги своя. Когда-то Стормёнская земля годилась для нескольких сотен человек — и со временем она не стала хуже.
Что же до Лео, то в эти пасхальные дни на Стормён с ним что-то произошло. Трезвый и аккуратный, он бродил по острову своего детства, не страдая от лихорадочной тоски и страха, и мучительные галлюцинации, где красный аккордеон поблескивал на солнце, прислоненный к камню на берегу, утихли и поблекли навсегда. Лео ходил к скалам, где он высекал древние руны, спускался в низинные луга, где по-прежнему каждое лето расцветал величественный Стормёнский колокольчик, смотрел на «Ковчег», вот уже пятнадцать лет лежащий на верфи с торчащими шпангоутами и опутанным паутиной килем. Все застыло, вся человеческая деятельность замерла, но по-прежнему цвели цветы и шумело море, словно ничего не произошло, словно все былое оказалось смертельно красивым сном, ночным видением, растворившемся в забвении.
По свидетельствам очевидцев, Лео продолжал работать над набросками «Аутопсии», собранными в черной рабочей тетради. Один фрагмент вызывает особый интерес: в нем речь идет о возвращении, под которым подразумевается возвращение Лео к собственному детству. «Рыбак возвращается, ослепленный невероятным морем / как в самый первый раз / — новый вид взбирается на скалы, / цепляясь за сушу, чтобы снова и снова начинать все сначала…» Рыба-удильщик, возникновение жизни, рыбаки и так далее — возможно, все эти океанические метафоры возникли именно на Стормён. Предположение весьма правдоподобно, поскольку многие из набросков сделаны одной и той же ручкой, тем же аккуратным, красивым, разборчивым почерком, словно на одном дыхании.
Как бы то ни было, после Пасхи семьдесят пятого года Лео вернулся на Хурнсгатан отдохнувшим, вдохновленным и уравновешенным. Словно побывав на очень хорошем курорте, он снова обрел радость жизни, желание писать, желание оставить после себя след.
По собственной инициативе Лео несколько раз встречался с Эвой Эльд, инженю этой пьесы, со временем превратившейся в крепкую, рассудительную учительницу младших классов, живущую строго по расписанию, в котором некоторое ограниченное время отводилось и эросу. Этого времени вполне хватало старому любовнику Лео. Позже Эва отмечала, что в тот период Лео производил впечатление как нельзя более здравого человека.
Но так продолжалось недолго. Жестокая судьба не выпускала Лео из виду и однажды ночью направила его по ложному, опасному пути.
Посреди ночи раздался звонок в дверь. Лео не знал, который по счету сигнал разбудил его окончательно: все было словно в тумане, заспанный, он пошел на пронзительный звук. Лео был один, Генри уехал на съемки в Сконе.
Увидев за стеклянной дверью расплывчатый силуэт мужчины в пальто и шляпе, Лео спросил, что ему угодно. Эдвард Хогарт раздраженно пробормотал свое имя, и Лео открыл дверь. У вошедшего был усталый, изможденный вид, он поставил свой портфель на стул в прихожей, заявив, что не будет тратить время на извинения: дело очень важное, изложить его следует как можно короче.
Кое-как одевшись и отметив, что на часах немногим больше четырех, Лео вернулся к гостю, предложив ему присесть, однако тот отказался. Словно забыв на время о безотлагательном деле, Эдвард Хогарт бродил по квартире, по салонам и коридорам, заглянул в бильярдную, где некогда жила бабушка Лео. Хозяин следовал за гостем, совершенно сбитый с толку. Эдвард Хогарт бормотал и посмеивался старым воспоминаниям, и Лео стало казаться, что тот сошел с ума.
В квартире было холодно, Лео мерз: тело еще хранило тепло постели, но вскоре его охватила легкая дрожь едва проснувшегося любопытства. Старик наконец вернулся в холл, где стоял черный портфель.