— Что ты имеешь в виду?
— Как вы здесь, ты и Генри? Как ты его терпишь?
— Прекрасно терплю. А что?
Лео медленно жевал, фыркая и качая головой, как будто речь шла о чем-то фундаментальном, чего я не понимал.
— Что ты хочешь сказать?
— Я тебя не знаю, — сказал Лео. — Не знаю, как ты устроен. Мы же с тобой ни разу не говорили.
— Тебя дома никогда нет. Так что неудивительно…
— Ты меня боишься, потому что я был в психушке…
— Не боюсь я тебя, я всегда это говорил.
Лео что-то пробормотал, глядя в тарелку, и налил еще пару рюмок.
— Что-то у вас здесь не так, не замечаешь? — сказал Лео. — Ты только и делаешь, что оправдываешься, так?
— С чего бы я вдруг стал оправдываться?
— Откуда мне знать — оправдываешься, и все.
— Ну и что, разве я виноват?! — воскликнул я. — Ты приходишь, поднимаешь шум — шуми на здоровье, но сам-то хоть что-нибудь делай! Мы несколько дней занимались уборкой, чтобы здесь хоть как-то можно было жить. И нам нужна была твоя помощь.
— Тогда выпьем, — преувеличенно любезно произнес Лео.
Мы опрокинули по стопке, я запил пивом. Лео же смаковал вкус водки.
— Ты не думай, что я нарочно все порчу, — просто мне этот ваш порядок поперек горла, понимаешь, — сказал он. — Генри вечно старается быть порядочным, хорошим, и ты стараешься. Мне это не нравится.
— Что значит — порядочным?
— Ты тут сидишь на жопе, как бройлер, и строчишь. Выйди на улицу! Иди, оглядись по сторонам. Посмотри на людей в городе, посмотри на их лица — увидишь, что скоро произойдет!
Лео закурил, уронил спичку в масло, достал и подчистил сажу ножом. Я не нашел ответа.
— Неужели вы не видите, что происходит? — повторил он. — Что они творят? В газетах пишут об эвтаназии: состарился — прощайся с жизнью, только бумажку подпиши. Что это такое, а?
— Успокойся, Лео. Не надо кричать.
— А я спокоен. Это ты меня боишься, потому что я был в психушке.
— Да не боюсь я тебя!
— Ладно, прости. Я не хотел портить тебе настроение.
— Ты и не испортил, — отозвался я. — Главное, не будь таким агрессивным. Как будто тебя в чем-то обвиняют.
Лео снова фыркнул, вероятно, изображая высокомерие.
— Пойду, — сказал он. — Я вам только мешаю.
— Вовсе не мешаешь. Приляг лучше и поспи.
Лео то ли фыркнул, то ли хмыкнул, то ли просто издал какой-то звук, встал из-за стола и вышел. Я окликнул его, но он не отозвался. Его презрение сильно задело меня.
После ужина и ссоры с Лео я отправился в библиотеку, чтобы поработать пару часов, пока не настала пора смотреть рождественские передачи. Довольно долго мое внимание было сосредоточено на том, как Калле Монтанус, деревенский отпрыск Улле, лежал на диване в кухне дома, подлежащего сносу, в квартале Йернет, у Эрстагатан. Калле участвовал в оккупации квартала Мульваден, оставаясь там до последнего. На дворе был холодный декабрь, и я перечитал сцену Стриндберга, в которой Монтанус-старший мерз в ателье Селена, где половицами топили печь, и читал о еде, о майонезе, пытался уснуть, но не мог, и размышлял о самоубийстве на почве холода. Я попытался представить себе, как в наши дни мог бы выглядеть его сын, и стал делать наброски его лица, осанки и всего внешнего вида: мне уже показалось, что характер схвачен точно, и вдруг я, к огромному своему разочарованию, обнаружил, что на самом деле пишу о Лео. Снова разозлившись, я скомкал лист с никчемной характеристикой и бросил в корзину для бумаг. В ту же минуту хлопнула входная дверь, и я вышел в прихожую посмотреть, что происходит.
Генри лежал посреди прихожей, погребенный под пакетами, коробками и прочими упаковками, а сверху красовалась огромная рождественская елка. Из-под елки раздавалось тяжкое сопение, и, откопав друга, я обнаружил его в стельку пьяным. По итогам многочисленных извинений и объяснений выяснилось, что Генри был другом и братом, по меньшей мере, дюжины продавцов рождественских елок, каждый из которых держал наготове термос с глинтвейном по традиции, Генри обходил всех братьев, чтобы найти красивейшее хвойное дерево, достойное именоваться рождественской елью. Подобная разборчивость, разумеется, требовала жертв.
Утро сияло, как и полагается сиять рождественскому утру. Когда я проснулся, Генри уже успел зажечь свечи на елке, которую мы, ожесточенно споря, умудрились украсить ночью. Приятно пахло смолой из леса — и кофе из кухни. Генри приготовил завтрак, зажег все свечи в подсвечнике и в одиночестве наслаждался на кухне, открыв все окошки в рождественском календаре.