Но счастье продлилось недолго. Вскоре простуда распространилась по всей квартире. Речь шла не о каком-то заурядном насморке, а о настоящем взрывном азиатском или советском гриппе. Более тяжкой простуды у меня не было никогда. В конце декабря мы все лежали в своих кроватях, натянув на себя шапки, носки, кальсоны и обложившись грелками, рулонами бумаги, таблетками от головной боли и кремом «Нивея». Время от времени один из нас с трудом выбирался на кухню, чтобы приготовить чай и бутерброды с рождественской колбасой и аптекарской горчицей, у которой напрочь отсутствовал вкус, а потом снова без сил рухнуть в постель.
Это было самое бестолковое празднование Нового года в моей жизни. Перед наступлением полуночи Генри мобилизовал все свои силы и поднялся с постели, чтобы отметить торжественный момент, хотя бы стоя на ногах. Он выставил три нержавеющих таза с горячей водой и солью «Шоллс» у окна в гостиной с видом на улицу, развел огонь в камине, зажег свечи и достал бутылку шампанского «Опера», настаивая на том, чтобы мы составили ему компанию.
Мы уселись в ряд, опустив ноги в горячую воду, которая оказалась очень и очень кстати. Ровно в двенадцать пробка полетела вверх, а ракеты за окном описали пиротехнические параболы на фоне глухого ночного небосвода. Игристый напиток был начисто лишен вкуса. У меня едва не остановилось сердце, и Лео чувствовал себя ужасно виноватым за то, что принес болезнь в дом, а Генри пытался разрядить обстановку.
— Бы все равдо заболели бы, — гнусавил он. — Такой грипп всегда проявляется, радо или позддо.
— Ты не видоват, — я пытался говорить как здоровый.
— С довыб годоб, ребята! — сказал Генри и чихнул.
Наши ноги плескались в теплой воде, и на мгновение мне показалось, что ракеты в зимнем небе, звон колоколов и наше бедственное положение объединили нас, как настоящих братьев.
Генри, разумеется, счел необходимым произнести что-то вроде новогодней проповеди — в тон серьезному, словно увертюра к трагической опере, звучанию наступившего года. Он сбивчиво и неразборчиво говорил о времени, о том, что приближается новое десятилетие — хорошее десятилетие для всех нас: Лео снова станет поэтом, я достигну вершины мастерства, а самого Генри ждет успех как композитора. Лишь бы не было войны, а в остальном бояться нечего. Пророчество было достойно нового бокала шампанского.
Новый, семьдесят девятый год — год выборов и Всемирный год ребенка — начался мрачно: мороз все не слабел, а тяжкий грипп, природы которого не мог понять даже бодро пыхтящий и фыркающий домашний доктор Гельмерс, никак не хотел проходить. Генри Морган громогласно жаловался на то, как мало рождественских открыток он получил на этот раз. Женщины забыли Генри. Только блестящая открытка от Мод с улицы Фриггагатан и вопиюще безвкусный семейный портрет от Ланы из Лондона — вот и все. Открытки были выставлены на столике с гиацинтами в гостиной. Ни Лео Моргану, ни мне поздравлений не прислали.
Когда порядок был восстановлен, нам полегчало: газеты стали приходить в положенное время, народ заспешил на работу, и мы выбрались из коек.
Однако газеты сообщали такие новости, что нам хотелось вернуться в праздничное неведение. Новости были совершенно безрадостными. На Сконе обрушился разрушительный снегопад, снег завалил дома, автомобили, народ эвакуировали с помощью специальных подразделений экстренных сил армии. Далее следовала невероятная каша из неудач и трагедий. Глава концерна «Вольво» попал в переплет в результате краха норвежского проекта: скупердяи из Объединения акционеров стали чинить препятствия, и это вызвало скандал. Я стал размышлять над тем, как бы стал освещать это дело редактор Струве в «Красной комнате» и, как Левин, этот лисенок, обладавший секретными сведениями и широкими связями в финансовом мире, представил бы собственную, сенсационную картину происшествия.
Национальный и интернациональный кризис и депрессия неизбежно коррелировали с нашей повседневностью, несмотря на все наши старания изолироваться от мира, чтобы остаться на плаву. Рождественских запасов хватило всего на несколько недель, теперь буфет, кладовая и кошельки пустовали, и мы не представляли, как поправить свое положение.
Промозглым вечером мы сидели дома без единого эре на пропитание. Выплата денег из наследства Генри задерживалась из-за проклятых праздников, а я тщетно ждал гонораров за статьи. Обезумев от голода, мы расколотили все копилки, выскребли остатки со всех банковских счетов, и в конце концов у нас не осталось ни одного знакомого, который не встречал бы нас гримасой более или менее оскорбленного должника.