Тонкая прозрачная пленка, отделяющая нас от катастрофы, лопнула в середине января семьдесят девятого года, Всемирного года ребенка. Холодным субботним вечером я сидел перед камином в гостиной и читал о Сирано де Бержераке, Лео потягивал винный тодди у шахматного столика, а Генри еще не вернулся от Мод, с Фриггагатан.
Вдруг в квартире стало совершенно темно и тихо, и сначала мы, разумеется, решили, что в подвале выбило пробку — в это время года, когда жильцы особо сильно нагружали ветхую электропроводку, подобное случалось довольно часто. Но темно и тихо было на всей Хурнсгатан и во всем городе. В окнах замелькали стеариновые свечи и любопытные лица горожан, пытающихся найти объяснение происходящему, но никаких объяснений в тот момент не было. Автомобили ехали совсем медленно и осторожно: улицы сделались темными и опасными, как на вражеской территории, в оккупированном районе.
— Наверное, война началась, — спокойно произнес Лео, глядя на погрузившийся во тьму город.
— Не иначе как, — отозвался я, прислушиваясь и ожидая услышать глухое жужжание вражеских бомбардировщиков.
В ту же минуту раздался шум в прихожей: вернулся Генри.
— Ну и тухлятина, — сказал он. — Я поднимался по лестнице, ради моциона. Поехал бы в лифте — застрял бы. В стране кризис, так и запишите. Зажгите пару свечей, черт побери, не видно же ничего!
Мы отыскали стеариновые свечи в кладовой и зажгли их по всей квартире, заодно включив радио, чтобы узнать, что происходит. Но из приемника, как обычно, раздавалась только музыка. Нельзя не признать, что происходящее слегка взбодрило нас, как в меру увлекательное приключение посреди повседневного рутинного труда. Стеариновые свечи наполняли комнаты характерным запахом и озаряли тревожным, неровным, живым светом.
Генри благоухал чистотой и выглядел вполне отдохнувшим. Он налил себе винного тодди и стал смотреть в окно.
— Нелегко сейчас придется медвежатникам. Ни одна сигнализация не работает как надо. Вот работенки у них теперь!
— Надо бы выйти на улицу, — сказал Лео. — Наверное, паника везде.
— Метро стоит, в кабаках темно… Ха! — усмехнулся Генри. — Посмотреть бы!
Насчет медвежатников Генри оказался прав. Электричества не было около получаса, а когда появилось, во всем городе завыли сирены. На следующий день в газетах написали, что одна из высоковольтных линий на севере страны, в Норланде, вышла из строя, и света не было до самого Копенгагена. В этом было предчувствие Катастрофы, которая на мгновение пробралась сквозь прозрачный пузырь маленьким напоминанием, слабым предостережением.
Настоящие, серьезные снегопады начались в феврале — небеса словно разверзлись на пару дней, повергая город в хаос: коммунальные службы не справлялись с уборкой снега, и в газетах, как обычно, появились фотографии расстроенного мэра: сидя на скамейке у Ратуши, он говорил о бюджете, который видал лучшие времена.
И Грегеру, и Биргеру из «Мёбельман» прежде доводилось работать на расчистке снега: парни брали лопаты и гребли от плеча, а потрудившись, получали деньги в ближайшей табачной лавке. У каждого была своя территория, работали ребята на славу, но все это осталось в далеком прошлом, а теперь они махали лопатами на голом энтузиазме. Однако расчистка тротуара была обязательным делом, ибо и Грегер, и Биргер считались людьми чести. Народ не должен терпеть снежные завалы только потому, что коммунальные службы не справляются с работой.
Дело было в ответственности — джентльменской ответственности, — которая и стала поводом для ссоры, приключившейся у нас дома в начале февраля.
Мы с Лео собирались принять участие в большой демонстрации против экологической ситуации в Стокгольме. Множество активистов-экологов объединились с компанией из квартала Йернет у Эрстагатан: дом, в котором они жили, намеревался снести один строительный начальник, фанатично любящий сносить дома. Кроме того, по результатам исследования, Хурнсгатан оказалась одной из самых ядовитых улиц: содержание свинца в воздухе из-за выхлопных газов автомобилей превысило допустимую норму — даже по американским меркам.
Мы пытались увлечь Генри с собой, но он упрямился.
— Не собираюсь я ходить ни на какие чертовы демонстрации, — повторял он снова и снова. — Мне нравится, как пахнет в этом городе. Мне всегда нравились мегаполисы, — убеждал он нас.
— Тогда нечего трепаться об ответственности направо и налево, если сам не можешь выразить свое мнение! — сказал Лео.