— «Нечего трепаться об ответственности!» — передразнил его Генри. — Кто бы говорил! Не тебе разглагольствовать об ответственности, когда ты паразитируешь на нас и на всем нашем обществе, и даже за себя не отвечаешь!
— Это не имеет отношения…
— Еще как имеет! Вот что я тебе скажу, — продолжал Генри тоном рассерженного директора школы. — Если не отвечаешь за себя, то нечего тащиться на улицу и делать вид, что отвечаешь за других!
Лео был на удивление спокоен, горячился все больше Генри, вероятно, чувствуя необходимость оправдаться любой ценой. Я старался как можно дольше не ввязываться в перепалку, так как понимал, что это, скорее, выяснение личных отношений, чем дебаты об экологии Стокгольма.
— Ладно, — сказал Лео. — Если ты пойдешь, я останусь дома: ты можешь отвечать и за себя, и за полмира.
— Послушай, парень, — ответил Генри. — Я отвечаю за тебя, и этого достаточно. Я ради тебя подписал сотню разных бумаг, заверяя и подтверждая, что мы справимся. Этого не достаточно?
— Ты все время бьешь ниже пояса, — сказал Лео. — Пользуешься мной, чтобы потом сидеть с довольным видом, сложив ручки на груди. Ты всегда был таким. Ты проклятый филистер, Генри. Ну, скажи, разве он не реакционер?
— В данный момент я соглашусь с тем, что ты — смехотворный реакционер, — вынужденно согласился я.
— Ре-ак-ци-о-нер, — повторил наш грешник по слогам, провел рукой по волосам и уставился в стол. — Только потому, что не участвую во всех демонстрациях подряд! Это же смешно, это просто смешно!
— Вовсе не смешно. Тебя зовут не на все подряд демонстрации, а на одну-единственную. Можешь сколько угодно разглагольствовать о том, что ты джентльмен и что тебе прекрасно живется без постоянной работы. Хорошо, что ты справляешься, но не надо делать вид, что мир за пределами твоего дома — рай…
Лео удалось загнать Генри в угол, и, как всегда в подобных случаях, тот, не видя иного выхода, вне себя от гнева бросился в свою комнату. Он почувствовал себя жертвой заговора, направленного исключительно против него, — заговора шайки паразитов, которые ничего не знают о Жизни и о Мире.
Мы же с Лео отправились к Слюссен. Демонстрация удалась: музыка и веселье делали ее похожей на зимний карнавал. Целая команда художников, состоящая из сотни с лишним человек, расписала Горб на Хурнсгатан, а буржуазный мэр, который пытался собственноручно, но от имени закона воспрепятствовать анархистской затее, оказался полностью вымазан голубой краской. В этот самый момент я случайно взглянул вверх и увидел любопытную физиономию Генри Моргана в окне гостиной: выглядел он так, словно ему более всего на свете хотелось быть вместе с нами. Потом шествие двинулось к кварталу Йернет, который немедленно объявили оккупированной территорией.
Лео исчез в толпе, встретив каких-то старых приятелей, я тоже повстречал знакомых и домой вернулся довольно поздно. Генри успел прийти в себя, и мы решили забыть утреннее происшествие. Меня это вполне устраивало. Генри же был консервативным, как сама смерть, как ребенок.
— Подъем! Подъем! — услышал я воскресным утром, не успев открыть глаза. — Подъем! Подъем!
Генри-затейник разбудил нас в восемь утра, так как ему взбрело в голову, что мы должны отправиться кататься на лыжах и дышать свежим воздухом. День был чудесный — один из лучших за всю зиму: солнце сияло, снег искрился, идеальная погода для лыжной прогулки.
На чердаке стояла целая батарея старых лыж, и после завтрака наш руководитель повел своих сонных питомцев мерить старые, пропитанные жиром ботинки, лыжи со старомодными кожаными креплениями и выбирать тяжелые бамбуковые палки. Мы легко собрали три полных лыжных комплекта и нашли отличную старую лыжную мазь.
Наш руководитель приготовил целый рюкзак бутербродов с яичницей, колбасой, сыром и огурцом, налил в термос горячего шоколада, взял фрукты и сменную одежду. Мы нехотя натянули на себя спортивные костюмы — сам Генри прекрасно смотрелся в дедовых брюках-гольф и лыжной шапочке с козырьком и ушками — и отправились на автобусе к Хелласгорден.
Генри, разумеется, оказался великим лыжником. Несмотря на рюкзак, он припустил с такой скоростью, что мы и опомниться не успели. Нам с Лео ничего не оставалось, кроме как отправиться следом. Лео ныл и жаловался, что лыжи скользят назад, сопли текут прямо в рот, а снег забивается под воротник.
— Проклятые, чертовы лыжи! — Он бранился так, что снег таял, а бодрячки, со свистом проносящиеся мимо на современных спортивных лыжах с защитным покрытием, оборачивались, чтобы рассмотреть это чудище.