— Ну зачем мы сюда потащились? — стенало чудище. — У меня мозоли, вот черт…
Мы не спеша продвигались по лыжне, то и дело уступая ее ищейкам в красивых спортивных костюмах, и спустя полчаса, когда мы перебрались через ледяную равнину, преодолели тяжкий подъем и оказались в лесу, Лео перестал капризничать и признал, что давно так весело не проводил время. Генри указал нам лыжню длиной километров в десять, и вскоре мы обнаружили его на вершине пригорка: Генри успел достать припасы и даже подцепить молодую мамашу, которая вышла на прогулку с сыном.
— Добро пожаловать, Сикстен и Нильс! — гаркнул Генри, и мы присоединились к компании, поприветствовав маму и сына.
Генри очистил от снега поваленный ствол, мы уселись на него, как на скамейку, и принялись уплетать бутерброды, прихлебывать шоколад, чистить апельсины, довольно вздыхать и греться на солнце. Мамаша оказалась бодренькой школьной учительницей из района Накка, а ее девятилетний сын ценил катание на лыжах не больше, чем Лео. Он все время просился домой, и даже воодушевленный Генри не мог настроить его на другой лад. Мы, как могли, пытались объяснить парнишке, что воспоминания об этом дне будут радовать его, когда он вырастет и больше уже не сможет кататься на лыжах, потому что только в детстве бывает так много, много снега. Парень нас не понимал: он видел, что мы взрослые, а снега много — значит, когда он вырастет, снега будет по-прежнему много. Мы пытались обмануть его, а он обманываться не хотел, он хотел домой, и когда у нас не осталось шоколада, он совсем скис. Молодая, бодрая, красивая и одинокая мамаша решила, что лучше всего отправиться домой, поблагодарила за угощение, заставился сына вежливо попрощаться и скрылась.
— Жаль, такая штучка, — вздохнул Генри.
— Расслабься.
— Если бы вы не внушили парнишке, что на лыжах скучно, мы поехали бы к ней домой, она накормила бы меня воскресным обедом, я прочитал бы спиногрызу сказку, а об остальном догадывайтесь сами…
— Придется наслаждаться природой и аскезой, — сказал я. — А Генри, раз уж он такой чаровник, пусть едет вперед и ловит красоток.
— О-па, — отозвался Генри. — Кто-то у нас скис… Да, я обаятельный, и…
— Не ты, а твои штаны.
Пожалуй, только настоящие шведские старожилы знают, что такое настоящий мороз, что значит проснуться среди ночи в чулках и носках, белье, пижаме и ночном колпаке, в постели под двойным одеялом и покрывалом, с грелкой — и все равно дрожать от холода. Я проснулся в старой кровати Геринга, несмотря на смертельную усталость после лыжной прогулки на Хеллас, и мне показалось, что температура в комнате ниже нуля: окно было полностью покрыто инеем, а когда я стал дышать на руки, то увидел пар. Кончик носа онемел, кожу щипало от холода.
Эта ночь, вероятно, стала одной из самых холодных ночей в Стокгольме за весь послевоенный период. Теперь я знал, что такое мороз. Даже газетная бумага казалась жесткой, почти подмерзшей: я скомкал пару спортивных репортажей и бросил в печь, добавив пару кусков легковоспламеняющегося мазонита, с помощью которого можно разжечь и более грубые, тяжелые материалы.
Огонь занялся, и я присел на корточки, глядя на языки пламени, отогревая застывшие пальцы и время от времени подбрасывая в печь старые рейки. Я окончательно проснулся: на холоде спишь крепко, — и подошел к заиндевевшему окну, чтобы проверить, не бодрствует ли кто-нибудь из соседей напротив. Но повсюду было темно, будто при светомаскировке.
Мной овладели странные ночные мысли о братьях Морган, я стал беспокоиться об их судьбе. В этом доме что-то было не так, и попытки Генри придать происходящему пристойный вид казались мне все более жалкими. Конспиратор из него был плохой. Может быть, себе он и мог создать приличный имидж, но вот Лео не давался.
Было так отчаянно темно и мрачно, словно в стране царили кризис и депрессия, будто все системы разом вышли из строя, и мы, несчастные граждане, были брошены на произвол судьбы, предоставлены самим себе и своей изобретательности. Чтобы среди ночи выбраться из постели, растопить печь и поддерживать в ней огонь, требовались инициатива, самообладание и строгая дисциплина. Я никогда не верил в сильных мужчин, но если не поддерживать огонь, то никто и ничто не выживет. Холод гонит человека к огню, и только тот, кто сидел и смотрел ночью в огонь, что-то знает о жизни.
Можно ходить, до судорог разинув рот, по бульварам, эспланадам и проспектам цивилизованного мира и восхищаться архитектурными достижениями человечества. Технология давно пересекла границы разумного: все, что поражает воображение, относится к периоду от пирамид Хеопса, выстроенных около 2900 года до нашей эры, до полета на Луну в 1969 году нашей эры. На протяжение пяти тысяч лет человечество, разинув рот, наблюдало за собственными достижениями, но после полета на Луну действие переместилось в новую плоскость, в плоскость непостижимого. Впрочем, в жизни столько всего, что мне не хотелось бы постигать. Для простоты я решил называть это злом.