Когда мы вернулись домой, впервые за долгое время зазвонил телефон. Звонил он крайне редко. На этот раз нас отыскал саксофонист, знакомый Билла из «Беар Куортет», который сделал неплохую карьеру в континентальной Европе. Саксофонист возглавлял квартет с пианистом-алкоголиком и хотел, чтобы Генри поиграл в паре концертов — или «гигов», как говорят среди музыкантов, — в выходные, в «Фэшинг». Генри поблагодарил за предложение, но сказал, что занят. Ему надо было репетировать свои собственные произведения.
Я не мог понять, почему он отказался, а объяснять он не собирался. Это было его личное дело, мне оставалось лишь смириться с фактом. И все же вид у Генри был крайне довольный: он востребованный пианист, который вынужден отказываться от приглашений.
В полумраке нашей квартиры царила атмосфера подавленности, и я мог лишь предположить, что неприкаянная душа Лео посещала наше жилище в отсутствие физического тела. Во всяком случае, наша удрученность не имела отношения к деньгам: мы не роскошествовали, но и не нищенствовали. Дело было и не в холоде: мы приспособились регулярно топить печь, спать в пижамах и с грелками и сутки напролет ходить в кофтах «Хиггинс». Работа также не вызывала тревоги: мы вновь погрузились в блаженную какофонию из треска пишущей машинки и надтреснутых аккордов рояля.
В жизни Генри замаячила светлая полоса: он связался с театром «Сёдра» и предварительно заказал зал на вечер среды в начале мая. Дирекция тепло отреагировала на предложение о фортепианном вечере. Генри Моргану оставалось лишь запустить механизм: составить репертуар из «Европа. Фрагменты воспоминаний», напечатать программу и разослать стильные приглашения культурной элите. Я немедленно вызвался продать, по меньшей мере, двадцать мест в партере. Перед композитором открывались прекрасные перспективы, не было ни малейшего повода для пессимизма. Но в глубине души Генри тревожился.
Дошло до того, что однажды мартовским утром он отказался вставать. Выйдя в кухню, где Генри каждое утро в семь накрывал монументальный завтрак, я обнаружил пустую клеенку. Сам повар лежал в постели: он не спал, но был абсолютно апатичен.
— Не буду сегодня вставать, — сказал он. — У меня жар, мне плохо.
Я подошел к кровати и потрогал его лоб: он был холоднее фонарного столба, к которому морозным зимним днем прирастают языком любопытные дети.
— Надо позвать доктора Гельмерса, — сказал я. — Дело серьезное.
— Правда? — переспросил Генри, прижав руку ко лбу. — Может быть, все не так страшно?
— Лучше проверить, в любом случае, — ответил я и с ухмылкой отправился за термометром на жидких кристаллах.
Генри изо всех сил прижал чудесную полоску ко лбу, и та, разумеется, показала меньше тридцати семи. Генри расстроился и мгновенно успокоился.
— Ничего страшного, — повторил он. — Это просто ревматизм.
— Может, тогда лучше встать? В постели тело каменеет.
— Единственное, что мне поможет, — это женщина.
— Поезжай к Мод.
— Легко сказать. У нее есть другой…
— А больше никого нет?
— Мне лучше затаиться. Во всей Европе не найдется женщины, которой я нужен в таком состоянии. Даже Лана из Лондона исполнилась бы презрения.
Я не стал спорить. Ему хотелось валяться в постели и жалеть себя, как маленькому ребенку. Я принес ему новые выпуски «Человека-паука» и «Супермена», а он съел завтрак до последней крошки: аппетит Генри не пострадал.
Как только давление вновь выровнялось, Генри немедленно поднялся с постели, чтобы вложить свою накопившуюся под одеялом бурлящую энергию и недюжинную мужскую силу в обычные занятия. Но его постигла участь боксера, который поднимается на счет девять, чтобы вновь нарваться на мощный удар. Настоящие — и вполне ожидаемые — катастрофы следовали одна за другой, как удары хладнокровно-гениального боксера.
В конце марта разразилась катастрофа в американском Харрисбурге, штат Пенсильвания. На атомной станции «Три-майл Айленд» произошла авария, говорили о неисправности насоса, подававшего охлаждающую воду. Техники, эксперты, мэр и президент выстроились аккуратной шеренгой, словно украшенной позолоченным вопросительным знаком: никто точно не знал, что произошло, а что будет дальше — и подавно. Вскоре поползли слухи об опасном облаке газов, которое разрасталось внутри станции и было способно вызвать взрыв во много раз более сильный, чем атомная бомба. Ветер мог распространить радиацию, необходимо было эвакуировать население: сотням тысяч предстояло бежать от Армагеддона. В начале апреля появились первые утешительные новости: газовое облако было под контролем, опасность утечки радиоактивных веществ миновала. Неуклюжие шведские социал-демократы стали требовать проведения референдума о ядерной энергии в стране.