— Это моя любимая вещь, — сказала Мод, ставя «Ты вращаешь землю» Яна Мальмшё. Эта песня уже успела стать шлягером, но Генри она не слишком нравилась, хотя, с другой стороны, он не бывал в кабаре и театрах, где исполняют эти французские песни. В таких местах заседали интеллектуалы вроде Мод, Эвы и Билла из «Беар Куортет» и говорили о Париже и Сартре.
Мод знала текст наизусть и тихо подпевала, не сводя глаз с Генри. Он закурил, согласившись, что эта песня вполне себе ничего.
Они задремали в постели, и Генри проснулся, когда за окном начало смеркаться. Он осторожно освободил руку, на которой покоилась голова Мод, закурил и выглянул в окно.
Было, пожалуй, около пяти вечера. Народ возвращался с работы. Мод и Генри пообедали, пришли домой, выпили, послушали музыку, немного поговорили о пропущенных школьных уроках и занялись любовью. Все вместе заняло не более четырех часов. Кажется, это мой личный рекорд, подумал Генри.
Он дымил в потолок, чувствуя себя непривычно оторванным от общества. Генри нередко прогуливал занятия, но лишь ради работы, тренировок или репетиций. Все это было так невинно и банально в сравнении с тем, что происходило сейчас. Ни разу в жизни он не занимался любовью среди бела дня, ему казалось, что это и есть асоциальное поведение.
Родинка на правой щеке Мод оказалась ненастоящей. Генри полностью стер ее поцелуями.
— Уходи, — сказала Мод, едва проснувшись и накинув халат.
— Уходить?
— Да, уходи, — отрезала она. — Не задавай вопросов, я все объясню потом. Тебе надо идти. Уже поздно.
Генри не понимал, в чем дело, поведение Мод казалось ему необъяснимым. УХОДИ! Это было похоже на приказ. УХОДИ! С большим восклицательным знаком.
— Ты замужем? — спросил он, натягивая брюки.
Мод рассмеялась — смех не был нервным или злым, он был теплым и радостным.
— А я и не заметила, — сказала она, продолжая смеяться. — Я не заметила, что у тебя брюки на пуговицах.
Генри тоже усмехнулся, преувеличенно долго застегивая ширинку.
— Нет, молодой человек, — сказала Мод. — Я не замужем.
Она протянула ему левую руку: ее украшали несколько элегантных колец, но ни одно из них не было обручальным.
— Я не замужем и не собираюсь выходить замуж, во всяком случае, в обозримом будущем, — продолжила она.
Генри присел на край кровати и стал надевать майку и рубашку, дольше обычного застегивая пуговицы.
— Ты расстроился? — спросила Мод. Она сидела за туалетным столиком спиной к Генри и расчесывала волосы. Ее прямая спина и строгая осанка напоминали наездницу на одной из картин, которые Генри виде у деда на Хурнсгатан.
— Конечно, расстроился, — отозвался Генри. — Не очень-то приятно, когда тебя выставляют за дверь.
— Я не выставляю тебя, Генри. Но тебе надо уйти.
— Ты не можешь сказать почему?
— Не сейчас. Тебе не понять. Потом, в другой раз.
— Ладно, — с тяжким вздохом согласился Генри. — Я уйду, но…
— Но?
— Но не уверен, что вернусь.
— Не валяй дурака! — без тени смущения отозвалась Мод. Угроза не подействовала, ибо Генри вовсе не был уверен в серьезности собственных слов.
— Ладно, глупость сказал, — признал он.
Мод повернулась спиной к зеркалу, увидев, что Генри повязывает галстук.
— Этот твой галстук… — сказала она. — Я могу дать тебе новый.
— У тебя дома есть галстуки? Хотя ты не замужем? Ты и вправду большая оригиналка!
Мод снова беспечно рассмеялась.
— Посмотри в ящике. — Она указала на комод, стоявший у окна с видом на церковь. Генри обнаружил, что ящик полон галстуков, эксклюзивных галстуков от «Моррис», «Сильвандерс», из Англии и Франции. Дорогих, совершенно новых галстуков без единой складки.
— Он, наверное, каждый день их меняет, — сказал Генри. — Да и вкус у него, должно быть, неплохой. Хорошо зарабатывает, часто в разъездах, ростом около метра восьмидесяти.
— Перри Мэйсон не ревнует, — ответила Мод.
— И я не ревную. Это профессиональное любопытство.
Генри обладал профессиональным любопытством и был известным лгуном. Конечно же, он ревновал, но на этот раз без знакомого жжения в груди. На этот раз все было иначе. Мод была взрослой двадцатипятилетней женщиной, хоть и могла в любой момент с помощью точного взмаха кисточки, помады и правильно подобранной одежды превратиться в подростка, при этом сохранив повадки и девчонки, и дамы. Генри не понимал ни Мод, ни своих чувств к ней. Любовь сопровождалась ненавистью и ревностью, но страсти давали о себе знать лишь в постели, когда Мод извивалась под тяжестью его тела. Теперь же он наблюдал за ней, как удивленный ребенок, а во рту было лишь послевкусие: Мод вновь превратилась в практичное, очень рациональное и совсем не сентиментальное создание.