— Только не пей слишком много, — сказала она.
Генри достал пачку «Джон Сильвер», закурил и откинулся на спинку дивана.
— Ты не пользуешься портсигаром, — заметила Мод. — Продал?
— Не продал, — смутился Генри. — Заложил. Как только будут деньги, выкуплю.
— Ничего, — сказала Мод. — Так и было задумано. Как бы то ни было, теперь он все знает.
— И?
— Его это не волнует. Так он, по крайней мере, говорит.
— Ты уезжаешь с ним?
Мод кивнула и смешала небольшой коктейль. Генри не сгорал от любопытства. Его ревность скорее дремала, ибо ему изначально объявили ультиматум, и он знал, что Мод никогда не будет принадлежать только ему. B. C. был неотступной тенью, серым кардиналом, имя его не разглашалось. Генри уже привык к этому; он не любил Мод так страстно, как должен был, по его собственным представлениям. Он любил ее совсем иначе — возможно, более глубоко и серьезно, любовью, которой пока не понимал и не хотел понимать.
Мод решила раскрыть карты, посвятить Генри в тайну и рассказать, кто такой В. С. и почему она так нуждается в них обоих.
Однажды, много лет назад, в душном холле далеко отсюда стоял большой дорожный сундук и два чемодана. Мод аккуратно вывела на них свое имя и еще — «ШВЕЦИЯ». Она уже давно перестала понимать, почему должна писать «ШВЕЦИЯ» — ведь вместо этого на чемоданах могло бы значиться «ДЖАКАРТА» или «БЕЗ ГРАЖДАНСТВА», и это больше соответствовало бы ее ощущениям. Мод жила в разных местах и вовсе не чувствовала себя шведкой. Но в тот роковой день пунктом назначения была Швеция.
Мод, как и все остальные, знала, что у матери плохая память из-за таблеток, которыми она успокаивает нервы. Услышав что-нибудь утром, она забывала об этом к обеду — не всегда, но почти. Сейчас она не помнила, где отец. Мод сказала, что отец отправился в Чайный дом.
Мать выглядела измученной, но была по-прежнему красива. Она была самой красивой из всех жен дипломатов в Джакарте, включая роковых женщин французской миссии. Мать Мод стала жертвой собственной красоты, именно красота была причиной ее несчастья.
Мать попросила Мод сделать коктейль — слабый, — так как часы показывали уже два. Она спросила, не было ли вестей от Вильгельма.
Мод подошла к чайному столику, на котором стояло спиртное, и выглянула в окно. Она видела только дождь, муссонный дождь, который беспрерывно лил вот уже неделю. Вести от Вильгельма были. Он вместе с отцом поехал в Чайный дом за фарфором, должен был вернуться к трем.
Мать пребывала в расстройстве чувств. Возможно, из-за дождя. Она полагала, что дело именно в дожде. У нее болели плечи — скорее всего, из-за влажности. Она была расстроена и хотела домой, в Стокгольм. В Швеции была весна, в летних кафе подавали артишоки. Ей хотелось шведских овощей.
Мать все болтала, а Мод не слушала. Она слушала лишь бесконечный дождь, пытаясь понять, тянет ли ее в дорогу, тоскует ли она по «дому», по Швеции, хочется ли ей вообще чего-нибудь — но ничего не шло в голову.
В то время, когда Мод укладывала свою одежду в дорожный сундук с надписью «ШВЕЦИЯ», а мелкие вещицы — в чемоданы, ее отец, советник посольства Швеции в Джакарте, беседовал в Чайном доме с другом, Вильгельмом Стернером. Чайным домом называли небольшую хижину, скромный домик, который они снимали, чтобы время от времени выбираться из города. Домик находился у склона горы, на окраине маленькой деревни, в нескольких десятках километров к юго-востоку от Джакарты.
Вид отсюда открывался величественный — на ложбину и древний вулкан. Тропический лес окутывал склоны вулкана приглушенно-зеленым одеянием, тяжелые облака венчали вершину — казалось, за ними скрывается буддийский монастырь. В этом домике друзья просидели за разговорами не один вечер, слушая голоса животных и потягивая виски.
Вильгельм Стернер и советник посольства были школьными друзьями, оба изучали юриспруденцию, специализировались на международном праве, оба впоследствии оказались в дипломатическом корпусе. Теперь же, в пятьдесят шестом году, Стернеру предложили привлекательную должность в промышленной сфере. Он намеревался оставить дипломатию и вернуться домой, в Швецию. Советник же оставался в Джакарте.
Они сидели в Чайном доме и говорили о тропическом ливне. Впереди было по меньшей мере еще две недели дождей, и Вильгельм Стернер не имел ничего против возвращения домой. Он обещал позаботиться о Мод. Советник укорял себя за утраченную связь с семьей, в которой что-то явно было неладно.
Вильгельм Стернер волновался и даже слегка негодовал. Было неясно, понимает ли советник — идеалист вроде Дага Хаммаршёльда — то, что давно известно всем. Однажды эти люди встречались в Нью-Йорке, отец Мод нередко вспоминал встречу и неясные впечатления, которые она оставила: он чувствовал, что во многом уступает Хаммаршельду, но в то же время ощущал поддержку, как при встрече с родственной душой. Они имели общие представления о мире. Отец Мод всегда был закрытым и, в то же время, открытым человеком, публичным и тайным. Его жена с трудом переносила такой характер, это было известно всем. Она искала выход, рвалась прочь, а он словно бы искал свой крест, искал свое распятие.