От тебя потребуется вся твоя сила воли, если ты всего–лишь решишь пообедать с какой–нибудь звездой — обед остывает прежде, чем они начинают есть. Других вообще не волнует регулярность питания, они питаются исключительно пирожными. Что происходит, о чём они думают, проводя жизнь в наслаждениях и уверяя себя, что это круто? С другими ещё хуже, после этих агонизирующих обедов этому или этой, нагруженной наркотиками мисс или мистеру Знаменитости, вообще требуется помощь, чтобы выйти из–за стола и помочь добраться до лимузина или перейти улицу, произнося: "Теперь зелёный, мы можем переходить". На пике таких саморазрушительных образов жизни я была приглашена на вечеринку в один из самых чудовищно дорогих номеров нью–йоркской гостиницы Плаца. "Все из всех будут там", — предупредили меня. Одна из известнейших в те годы калифорнийских групп только что отыграла своё небрежное выступление в Мэдисон–Сквер–Гардене и пригласила всех к себе на бал; там собрались шишки разных звукозаписывающих компаний, которые сплетничали и безудержно ржали с этих полностью распоясывавшихся рок–звёзд.
В каждой из семи комнат этого номера на столах, либо на консолях под зеркалами стояли огромные чаши, доверху наполненные кокаином. Ничего похожего на домашнюю вечеринку среди своих, и этот декаданс сборища безумцев был не по мне. Я уже стала пробираться к выходу, когда услышала как две звезды из этой калифорнийской группы обсуждали с журналистом из одного музыкального журнала так называемого друга Джими Хендрикса, продюсера Алана Дугласа, который взял неоконченные записи Хендрикса, добавив приглашённых музыкантов — ударные и бас–гитару, — людей, которые никогда не играли с Джими, и сделал денег для себя, для Лео Брантона и для Эла Хендрикса.
— Дружище, это всего лишь мистификация! — сказал один из звёзд. — Хендриксу было бы наплевать на это.
Он наклонился над одной из дорожек и, вдохнув её, продолжил:
— Бизнес — жесток. Все знают, что Дуглас чуть было не стал продюсером Джими, но их дороги разошлись, ну а вот теперь он стал его продюсером. И ты действительно полагаешь, что Уорнеры издадут это дерьмо?
— Я слышал, что сын этого адвоката, Чип Брантон, тоже решил плотно заняться Хендриксом, — сказал этот репортёр. — У него есть все задатки, чтобы "продюсировать" музыку Джими.
Оба музыканта показались мне несколько обескураженными:
— Кто такие эти Брантоны?
— Отец — адвокат, — пояснил этот журналист из Биллборда, — и работает на старика Хендрикса. Полагаю, он хочет и своего ребёнка пристроить к кормушке.
Я чувствовала, как медленно меня переполняет негодование и желание выспросить подробности, но я сдержалась. Услышанного и увиденного мне хватило предостаточно.
Но все с радостью набросились от этого "заново открытого" Аланом Дугласом Джими Хендрикса. Пластинка Crash Landing, которую он спродюсировал методом наложения и наполнения в 1975 году взлетела в американскую горячую десятку, а второй такой же "продукт", Midnight Lightning, вышедший из–под ножа Дугласа, раскупался уже к концу года. В интервью Дуглас сказал, что "в настоящее время работает ещё над восемьюстами часами записей Джими, которые будут изданы в ближайшем будущем".
Лео Брантон и его клиент Эл Хендрикс должны были остаться очень довольными своим коллегой Аланом Дугласом.
Каждый хочет моих денег!
Для Эла Хендрикса настали лучшие времена. Денег, получаемых с Наследия Джими, было достаточно, чтобы купить довольно комфортабельный дом с пятью скромно обставленными спальнями и своим собственным полуподвальным этажом, в глубинах которого разместились, "были спрятаны от чужих глаз" — огромный биллиардный стол и специальный холодильник для запасов пива. Вокруг дома была большая территория с просторным гаражом и состоятельными соседями пригорода Сиэтла, Скайвей.
Именно там он познакомился со шведским сыном Джими, Джеймсом Хенриком Даниэлем Сундквистом, когда он со своей матерью, Евой, прилетел из Швеции с коротким визитом. Они сильно нуждались, как говорят, жили на пособие. Официально, шведским судом мальчик был признан сыном Джими и Брантон сообщил Элу, что ему тоже причитается некоторая доля.
— Каждый хочет моих денег! Даже если он не говорит по–английски! — вздохнул Эл, омрачённый этим известием и недовольный тем, что Ева и её сын всё время говорили по–шведски.
Когда Леон рассказывал мне о первой его встрече со своим племянником, голос его дрожал от волнения: