Но как только я спросила, не может ли он мне назвать хотя бы приблизительно количество пластинок Хендрикса, проданных за эти двадцать лет, он тут же сменил тему. Дай любому ребёнку калькулятор и тот мне скажет приблизительную сумму, которую Брантон получил с продажи этих пластинок. Он же выбрал путь более долгий, начав мне объяснять, что все издания Джими защищены авторскими правами, и соблюдение прав контролируются лично им и что существует лицензированный "каталог" Хендрикса у главных международных издателей, таких как EMI или Sony.
— Все его песни проходят через Бэллу Годиву Инкорпорейтед, — сказал Брантон и добавил:
— Я являюсь президентом этой компании.
Я вспомнила, что это название — Бэлла Годива — придумал сам Джими в конце 60–х для нью–йоркского издателя Аарона Шрёдера, управляющего его авторскими правами. И я поинтересовалась, почему Брантон, имея очень мало опыта на доходном поприще музыкального издательства, избрал себя, чтобы возглавить Бэллу Годиву.
Нечаянно Брантон проговорился, что он с менеджером Джими, Майком Джеффери, развил "дружественный рабочий союз", действующий во многих направлениях. Этот альянс меня удивил. Непременно любой адвокат должен был быть шокирован поведением Джеффери, если не сказать больше — с пренебрежением отнестись к такому менеджеру, он ведь не мог не знать о манипулировании не только заработанными Джими деньгами, но и самим Хендриксом.
— Ну, так теперь вы — главный всего, что касается Джими Хендрикса, — подытожила я.
— Да, я — главный, — согласился со мной Брантон.
— Вас не удивляет рост популярности Хендрикса?
— Это невероятно, — сказал он. — Ничего подобного мы не ожидали в те годы, после его смерти.
— Чем бы вы это объяснили, мистер Брантон?
Он рассмеялся и ответил довольно искренне:
— Очевидно, Джими Хендрикс оказался более лучшим музыкантом, чем я думал о нём. Подростки, которые ещё не родились, когда он умер, смотрят на него, как на одного из величайших гитаристов всех времён. Я сам никогда не играл на гитаре, да и не понимаю в этом ничего, но раз мир так считает, то так оно должно быть и есть.
Да, этот странный человек для реального Джими Хендрикса определённо много сделал, и я почувствовала благодарность к этому адвокату, что он посвятил ему столько лет своей жизни.
Женщина, позволившая Джими умереть
Позвонив мне в начале 1991 года, меня очень удивила Моника Даннеманн, о которой я не слышала с начала 70–х, когда она забрасывала меня письмами, ища моей дружбы и приглашая себя посетить мой дом в Лос–Анжелесе. Меня эти письма выводили из себя, и я обратилась к Генри Штайнгартену, который мне посоветовал просто их полностью игнорировать.
— Она пытается стать более значимой фигурой, чем есть на самом деле, — пояснил он свою мысль.
И вот теперь, спустя двадцать лет, она звонит мне и милым таким голосочком спрашивает:
— Вы помните меня?
Я не отвечаю. Разве я забуду когда–нибудь ту женщину, которая позволила Джими умереть?!
Три раза за этот разговор, в течение которого я с трудом сдерживала гнев, она настойчиво приглашала меня в свой "загородный домик" на южном побережье Англии.
— Мы можем говорить о Джими, — сказала она со страстью в голосе. — Я знаю у вас много чудесных воспоминаний. Так же как у меня, конечно. Мы можем ими поделиться. Мы попьём чаю и насладимся моим садом.
Лучше я суну свою голову в духовку, чем приму это предложение. Я поняла, к чему она клонит, очень возможно, ей потребовалась какая–то информация обо мне. Мои друзья из английской прессы сообщали время от времени все эти годы, что Моника при любом удобном случае старается записать что–нибудь для некой книги о "моём суженом" — так она всегда говорит о Хендриксе. Я хорошо помню, как она стала путаться с Куртисом Найтом, одним самоуверенным малозначительным нью–йоркским музыкантом, который первый употребил выражение: "Джими, каким я его знал".
Она поделилась с Найтом своей версией смерти Джими для его книги, полной его сумбурных, наполненных ошибками воспоминаний, изданной вскоре после этого трагического события, подтасовав туда и меня, якобы я встречалась с Моникой и рассказала ей об увлечении Джими числом девять.
Теперь, слушая щебет Моники, во мне всё более росло отвращение к её колоссальному спокойствию.
— Мне некогда, — сказала я ей. — Мне нужно уже уходить, я опаздываю на работу.