— Счета за наркотики ты тоже туда вносишь? Я права, да? — шутила обычно я.
— Я их шифрую, любовь моя, — подмигивая, отвечал он мне.
Их товарищеские отношения проявлялись особенно в моменты опасности. Всякий раз, когда Хендрикс выражал мне беспокойство по поводу своей группы, я углублялась в риторику девочки–скаута, говоря ему примерно такое: "Почему бы тебе не поговорить об этом с Ноэлом и Мичем?" или "Вам, парням, надо собраться и обсудить всё вместе". Джими обыкновенно вздыхал и говорил мне что–то вроде этого: "Я ничто без Мича" или "Я не хотел бы, чтобы Ноэл улетал на планету Реддинг".
Джими писал письма — с уважением и от всего сердца — и Ноэлу, и Мичу, пытаясь, по его словам, "собраться с мыслями", и, несмотря на то, что он был невысокого мнения о музыке Fat Mattress и был против, чтобы Ноэл подсовывал свою группу Опытам в качестве группы разогрева на гастролях, Хендрикс соглашался с идеей "сохранить всё как есть", как он обычно всегда говорил.
Я же говорил тебе — всё дело в нюансах
Пластинку, которую он искал, я нашла у своих друзей.
Дверь в его номер была приоткрыта, Джими сидел на диване в гостиной, перед ним лежали кучи юридических и финансовых документов, которые он сортировал в три стопки.
— Привет, — сказала я.
Он оторвался от своих бумаг, лицо его было серьёзно.
— Ну, и кого теперь собираются назначить Новым Хендриксом? — спросил он. — Джеймса Тейлора?
"Ну и ну!" — подумала я. Я понимала, что его незащищённость была частью того, что сопутствовало его таланту, и эти его слова, сказанные таким тоном, сильно ранили меня.
Джими подвинулся, приглашая сесть рядом с собой на диван.
— Нам следует предупредить его! — произнёс он.
В те дни в звукозаписывающей индустрии циркулировали разноречивые мнения о потенциале поэта–песенника Джеймса Тейлора. Хендриксу нравился Тейлор; он услышал о нём ещё раньше от кого–то из битлов, это они нашли его и помогли заключить контракт со своей звукозаписывающей компанией Apple.
— Я вот здесь сижу и думаю, неужели я разобрался во всех этих бумагах и всё понял, но через секунду, чувствую, что всё надо начинать сначала, потому что забыл с чего начал, — сказал он.
— Но ты всегда останешься для меня одним из самых милых людей, — сказала я ему, — и это единственный комплемент, на который ты можешь от меня рассчитывать.
Я вытащила пластинку Стиви Вандера из сумки. Лицо Джими посветлело.
— Я встречался со Стивом в Лондоне, — сказал он. — У нас не было возможности поговорить, но мы чуть–чуть поджемовали. Он играл на ударных! И, конечно, то, как он играет на губной гармошке — это просто гениально.
Такими же словами многие современники Хендрикса характеризовали и его игру.
— Ты сам как считаешь, ты — гений? — вдруг, неожиданно для себя, спросила я, но в последний момент постаралась всё же, голосом как можно более смягчить вопрос.
Он потрепал меня за плечо.
— Не говори так. Нет, нет и нет. Технически я даже не гитарист. Своей игрой — правду и эмоцию — вот единственное, что я пытаюсь выразить.
Его гитара была ему домом. Его взгляд, его слух постоянно были обращены к этому инструменту, ради которого он и жил. Это могло случиться и на улице, играя задаром, на каком–нибудь стареньком Гибсоне, которого он собирался купить или в гостиничном холле на одном из древних Стратокастеров какого–нибудь музыканта.
Если кто–нибудь подходил к нему, держа в руках гитару, и набирался смелости задать ему вопросы, Джими всегда с интересом выслушивал и старался вместе найти решение, а если время позволяло, то и тут же демонстрировал.
Дело не в том, что он бы "прилежным покупателем пластинок", дело в том, что это всё приносило ему массу удовольствия.
— Естественно, я ежедневно стараюсь узнать всё больше о возможностях гитары, — рассказывал он мне. — Я много учился. И продолжаю учиться. Это именно то, что делает для меня музыку такой привлекательной. Без гитары я превращаюсь в старую курицу, не перестающую кудахтать!
Если Опыты останавливались в гостинице на несколько дней, Джими приносил в номер Страт, комбик и акустическую гитару. Он наигрывал мне фрагменты новых песен, над которыми работал или неожиданно брал классические аккорды, или играл в своей манере мне какую–нибудь песню из Beatles. Играя, он улыбался мне, и я была его единственной слушательницей.