Когда я думаю о том, каков был Джими на самом деле, мне приходят на память именно такие моменты. Вот он играет на своей гитаре две–три минуты, затем останавливается, чтобы прокомментировать сыгранное: "Ну, я же говорил тебе — всё дело в нюансах. Но запомни, когда ты пишешь песню, музыку или слова, нужно также помнить о цвете. Думай о взаимоотношении светов и теней на картине, которую ты создаёшь в своей голове и хочешь выразить в песне. Например, оранжевый — очень сомневающийся цвет, он никак не может решить кем ему стать красным или жёлтым." Он рассказывал мне, что когда он собирается написать новую песню, перед ним всплывают картины его прежней жизни, которые ему очень хотелось бы забыть.
— Когда мне удаётся воспоминания выразить стихами и музыкой, я чувствую огромное облегчение. Слова могут быть…
Он прервался, подбирая нужное определение, его глаза сузились.
— … вулканами эмоций, — тихо произнесла я.
— Да! Верно, ты совершенно права! — Джими взволновали мои слова, выразившие моё настроение.
— Слова могут быть и приятными, и хрупкими, и уродливыми, и удивительными, — продолжила я.
— О, да! — согласился он.
Его выгнали из старших классов, я ушла с диплома в колледже, но мы оба расцветали во время подобных бесед.
Часто стихи, которые мне доводилось видеть на исписанных листочках гостиничных номеров, фантастическим образом оживали, когда он накладывал их на музыку. Machine Gun, Izabella и Belly Button Window — вот некоторые среди тех, которые я видела тогда в гостиничных черновиках. Эмоциональная мощь его гитары, приобретала большую выразительность, когда он переносил её на плёнку. Джими любил наблюдать за мной, когда я читала его стихи. Он усмехнулся, когда я рассмеялась над "шоколадками" в Belly Button Window, но когда я начала обсуждать с ним личное этой песни, у нас получилась долгая серьёзная беседа. Конечно, я поняла, что это он был нежеланным ребёнком в этой песне, но сказала, что слова необычные, немного забавные и что много яда и горечи в них, и ещё многого ему наговорила, что сама про всё это думаю. Ещё я сказала, что она чертовски хороша, но совсем не годится для концертного исполнения. Джими же воспринял мои слова как комплемент.
Я была поражена, насколько важны были для Джими каждое слово, каждая буква его стихов, с какой тщательностью он их подбирал, Я видела работу преданного своему делу поэта, который проверял каждую букву и, правда не всегда, грамматику. Он хотел, чтобы его стихи звучали так же выразительно, как и его музыка.
Но вот чего бы никто никогда не сказали о нём, самом необычном в Старляндии: Джими нравилось, чтобы я рассказывала ему о своей работе: от сварливых начальников до интервью с киносъёмочных площадок, и совершенно неважно, находились ли мы в студийных аппаратных или в с претензией обставленных ресторанах, вроде Brown Derby или Скандии. Вы бы видели, как он, улыбаясь своей широкой улыбкой и попивая маленькими глотками свой зелёный чай или апельсиновый сок, заглатывал дюжинами клубнику и выпытывал из меня во всех подробностях о новых киноактёрах и режиссёрах, о которых мне приходилось писать. Сперва, я брала интервью у знаменитостей, потом — Джими с пристрастием интервьюировал меня. Я была настолько искренна и так язвительна, что Джими хохотал в полный голос над моими беззастенчивыми ремарками.
Для меня самой привлекательной чертой его характера была неудержимая страсть к учению. Он искренне хотел знать всё о других творческих людях — как они живут, как работают. Какие цели они ставят перед собой? Кто помогает им? Кто даёт советы? Счастливы ли они?
Я рассказала как мы с оскароносным режиссёром Джорджем Стивенсом встречали рассвет в пустыне Невада, так как он хотел мне объяснить, как он собирается поставить свет во время дневных съёмок. Я рассказала Джими о Фрице Ланге, почитаемом всеми режиссёре, поставившем такие фильмы как Метрополис и М:
— Фриц в свои почти восемьдесят лет носил чёрную повязку на глазу. Он бежал от нацистов в Америку, и первое, что он предпринял здесь: совершил путь в сотни миль, чтобы увидеть своими глазами индейцев Юго–Запада.
Ещё Ланг был научным фантастом, что особенно заинтересовало Хендрикса. И Стивенс, и Ланг — оба были одними из самых уважаемых во всём мире кинорежиссёров. Хендрикс с вниманием слушал, как я рассказывала ему, что такие, достигшие всемирного уважения творческие люди, смогли выдержать все трудности и лишения, выпавшие на их долю и испытали так же, как и он, нечто подобное любви и ненависти, сопутствующее славе.