— Они думают, что весь мусор могут сгружать прямо в океан, — заявил он мне, — но однажды Нептун возьмёт и выплеснет всё это обратно прямо им в лицо.
Его жизнь не замыкалась сценой, он устраивал уют в каждом своём гостиничном номере, и это шло ему лучше всего, удивительно скромно, но очень, как он говорил, удобно. Он был мистером Чистота–Во–Всём, и в том, что касалось его самого, и в окружении. Джими не мог сдержать вздох отчаяния, когда кто–нибудь из его, так называемых, друзей небрежно ляпнет кетчупом на ковёр, чавкая бургером, заказанным прямо в номер. Однажды я слышала, как он объявил всем входящим к нему: "Пожалуйста. Это же мой дом!" Наблюдая, как какой–нибудь гость тушит сигарету о недоеденный им кусок пирога, он скрипел зубами.
Когда его сотоварищи удалялись, Хендрикс принимался за уборку, чтобы не оставлять беспорядок для средних лет горничной–француженки, убирающей номера в Беверли–Родео.
— Месье Джими, я уберу это…
— Нет–нет, — обрывал он её, продолжая убирать недоеденные остатки еды, заказанной от жадности одним из так называемых, как я обычно их называла. — Я почти всё убрал уже.
Тогда она стремглав неслась сменить полотенца в ванной; Джими бросался помогать ей, и, улыбаясь, говорил:
— Merci beaucoup, — голосом изображая мелодию.
Она обожала его.
Джими вытряхивал пепельницы, сортировал журналы, отдельно — музыкальные, отдельно — политические и оттирал со стола мокрой тряпочкой липкие пятна от пролитой кока–колы. Я впервые видела Хендрикса с этой стороны, меня завораживало, как он аккуратно раскладывал на огромной постели свою одежду, отдельно — "особо важные" и отдельно — "требующие небольшого ремонта". Ему нравились и шёлковые рубашки, и бархатные и замшевые штаны, а свои шарфы и кашне сортировал по длине и раскладывал их по пластиковым пакетам.
То, как он выглядел со стороны, для него было также важно, как и его музыка — шёлковый шарф с небрежным изяществом повязанный вокруг его бедра (только на дневное время) или на предплечье, кожаный леопардовый шнурок на запястье и, всем хорошо известная — чёрная его шляпа с широкими краями. Дома на нём — в любое время — или какой–либо браслет, или брошь на экзотической рубашке, отважно провозглашающей, что владелец её не какой–нибудь соседский парень. Но, несмотря на все эти пышные наряды, впервые увидела я его — босиком и в голубых джинсах и скромной чёрной футболке.
И я сказала первое, что пришло в голову:
— Джими, ты великолепно выглядишь!
Он был доволен собой и, застенчиво улыбаясь, заморгал своими длинными ресницами, принимая это за комплемент:
— Это мой новый сценический вид. Я сейчас работаю над одной песней.
Прозаически, без чувства сожаления он рассказал мне, что в детстве у него была только одна смена белья и что теперь пытается восполнить это.
Хендрикс всегда замечал любое изменение в настроении своего гостя:
— Всё хорошо с тобой? — с волнением в голосе спрашивал он.
И в тот же момент твой наряд был тщательнейшим образом им обследован. Он был уверен, что цвет и детали одежды — это как картины величайших художников, ничего в них нельзя ни прибавить, ни убавить. Нежно–голубой цвет ракушек или острый, насыщенный — коралла, или небольшой серебряный предмет со старинной гравировкой всегда привлекали его внимание. Он хлопал в ладоши и стремился прикоснуться, будь то мужчина или женщина, он был лёгок на комплементы и одобрительно покачивал головой или говорил: "Вместе вы хорошо выглядите", имея в виду, что это тебе идёт.
Я изумлялась, какое уважение он проявлял к этой французской горничной, одновременно я думала, насколько Джими динамичен в беседе. В зависимости от своего отношения к собеседнику он изменчив как хамелеон.
Накануне я наблюдала, как к Джими подошёл один музыкант, который часто у всех "занимал" деньги. Джими выслушал его молча.
— Бро, — сказал ему этот парень, — знаешь, борьба, которую мы разделяем.
Всё это звучало, как революционный трёп и Джими тут же на моих глазах превратился в "запанибрата". Когда же его "товарищ" получил пять тысяч, вытащенные Джими из наволочки, одного из его любимых мест хранения денег, он со звоном шлёпнул по ладони Джими, и Хендрикс нерешительно шлёпнул ему в ответ. Когда, наконец, этот музыкант ушёл, Джими вернул себе спокойствие и весело предложил составить меню на обед.