Он закурил. Я тоже взяла сигарету. Мы молчали, слышно только, как он чиркал спичками. В этот момент я поймала себя на мысли, что думаю о бедных и неисправимых, заслуживающих сожаления неудачниках, которых встречала в центре Лос–Анжелеса, молодых людей и женщин, неспособных устроить будущее своих детей.
— Когда было особенно тяжело тебе? — спросила я.
— Думаю, когда я узнал, что моя мать попала в больницу, — произнёс он, смотря куда–то в пространство. — У неё открылся туберкулёз и много всяких других напастей. Почти как вся её жизнь. Если бы я не выразил своё горе в музыке, я точно сошёл бы с ума.
— Ты, наверное, почувствовал себя очень одиноким, — сказала я.
Молчание, казалось, длилось бесконечно, потом он произнёс:
— Со мной оставалось моё воображение.
Я спросила, посещал ли он могилу матери.
— Нет, — в его голосе прозвучали металлические нотки. — У меня болит сердце каждый раз, как я начинаю думать о том ужасном месте. Я точно знаю, что душа её далеко оттуда. А душа — это единственное, что имеет значение.
Неожиданно для самой себя я вдруг спросила, верит ли он в Бога. Он посмотрел на меня так, как если бы я в эту самую секунду потеряла рассудок:
— Конечно.
Небесная церковь
Я оказалась свидетельницей борьбы Джими за свою жизнь, за своё дело. Однажды он позвонил ко мне в отдел и сказал:
— Я снова в Беверли–Родео. Ты приедешь? Мне нужно сказать тебе что–то очень важное!
— Только после работы.
— Но это не требует отлагательств!
В начале пятого я уже ехала через самое сердце района магазинов Беверли–Хиллз. Пока я парковала машину у его гостиницы, невольно подслушала разговор двух посыльных об одном известном барабанщике — Бадди Майлзе.
— Он притащил в пентхаус Хендрикса огромную ударную установку и играет так громко, что слышно, наверное, даже на Уилширском бульваре! Я слышал, как один из роуди Хендрикса говорил, что Бадди приехал занять денег.
Поскольку Джими стал постоянно останавливаться в Беверли–Родео, почти все кто работал или делал покупки на Родео–Драйв знали, кем он был. Прибытие Хендрикса и его друзей всегда привлекало внимание и многие заключали пари, запретит ли на этот раз бдительный шеф полиции Беверли–Хиллз играть Бадди Майлзу на ударных или нет.
В небольшом лобби этой гостиницы пока я ждала лифт, я слышала, как телефонистка выражала недовольство менеджеру:
— Все эти бесконечные звонки Хендриксу перепутали все провода в коммутаторе. Причём, он каждый раз приносит свои извинения и говорит, что не знает почти никого из тех, кто ему звонит, — сказала она, размахивая толстой стопкой записок на розовых листочках.
Джими встретил меня у дверей своего пентхауса; его лицо излучало радость, глаза горели от волнения. Он усадил меня в кресло, а сам сел на краешек кровати, размахивая подшивкой юридических бумаг:
— Я думал об этом всё утро. Как улучшить условия жизни. Как двигаться вперёд. Я собираюсь основать Небесную церковь: куплю недвижимость за городом, может быть среди Холмов на берегу океана, повыше от Малибу… но только не в Топанга–Каньоне, слишком много людей там поселилось. Мы работаем над новым материалом. Любой, кто достаточно хорош, кого действительно волнует качество музыки, может принять участие в этом проекте. Это как семья.
— Семья?
— Да, это наш дом. Вдали от всех чужих — музыкальная семья, — сказал он. — Место, где всегда концентрировалась музыка. Мы поставим эксперимент. Продвинем музыку вперёд. Прогресс, вот единственное, ради чего стоит жить.
— Кого ты думаешь пригласить?
— Эрика К., конечно. И Стиви Винвуда. Майалла. И, обязательно, Бэка!
Он замолчал, затем добавил:
— Если, конечно мне удастся вытащить Джеффа из его машины. Потом — Вик Бриггс — я узнал о нём от него. Ещё Роджер Майер — у него много идей о новом звучании.
Джими засмеялся, глядя, как я всё это перевариваю. Я никогда прежде не видела его таким счастливым.
Он вскочил и, бормоча себе поднос, стал шагами мерить комнату, затем сел, схватил карандаш и начал писать что–то большими буквами, потом стал делать какие–то наброски, не переставая говорить:
— Да, и обязательно, совершенно обязательно Роланда Кирка. Я уже вижу, как мы все сидим и, слушая его игру, у нас взрываются мозги. Что–то вроде домашнего музицирования для своих. Пойми, домашний концерт тоже имеет место быть, и ещё: весь мир — это как большой оркестр. Конечно, во–первых, я думаю о гитаристах, потому что это то, что я лучше всего знаю. Но и на других инструментах есть много хороших музыкантов. Мне бы хотелось узнать их поближе и пригласить присоединиться к нам.