Он поднялся с кровати и протянул мне подшивку юридических документов со своими набросками и, стоя за моим плечом, стал пояснять:
— Две сцены, думаю, хватит. Основная — не очень большая — на воздухе у небольшой рощицы. И обязательно — малая, внутри помещения, на случай дождя.
Передо мной стоял Джими, собирающийся сейчас же броситься бежать за молотком и гвоздями, так он был возбуждён и страстно стремился воплотить свою мечту в жизнь.
— А где вы все будете спать? Возвращаться в город? — наивно спросила я.
— Нет–нет, конечно же, нет.
Он с удивлением посмотрел на меня, как бы говоря: "Разве непонятно?"
— Там что, будут спальные корпуса? — смеясь, поинтересовалась я.
— Ну, почему бы и нет? В форме буквы "п", с удобными кроватями.
— И кухня будет? — не унималась я.
— Огромная, и пригласим кого–нибудь, чтобы готовили. Какую–нибудь приятную пожилую женщину, может быть, вдову, но обязательно любящую музыку. Там будет очень уютная столовая.
У Джими Хендрикса, у человека, никогда ни жившего в сколько–нибудь приличном месте больше трёх–четырёх месяцев и, в лучшем случае, эскизной семейной жизнью — был свой план.
— Все мои детские мечты сбываются! — с гордостью произнёс он.
Он начал что–то быстро рисовать карандашом на чистом листе. Большими, украшенными цветочным орнаментом буквами он вывел — "Небесная церковь".
— А в городе у нас будет представительство! Оттуда мы будем руководить всеми нашими делами, и наконец–то у нас будет честный менеджмент!
Джими никогда не заговаривал о своем собственном доме или особняке, вроде Элвисовского Грейсленда; Небесная церковь — вот что было его мечтой.
Спустя два дня Хендрикс попросил меня подвести его на Сансет–Стрип. Его здесь узнавали буквально на каждом шагу. Он улыбался и махал рукой в ответ на приветствия, посылаемые ему хиппи и его поклонниками.
— Ну, теперь–то я хорошо знаю, что чувствует шофёр королевы Елизаветы! — посмеиваясь, подтрунивала я над ним.
— Ой–ой–ой, — погрозил он мне своим длинным пальцем. — Как нехорошо быть непочтительной к королеве.
Сказал и тоже рассмеялся.
Мы стояли на светофоре, долго не зажигался зелёный. Я покрутила радио; KHJ передавали только что написанную Suspicious Minds Элвиса Пресли; у него долгое время не было успешных сорокапяток, но эта звучала очень даже неплохо. Джими вывернул ручку на максимум и стал подпевать.
— Отличная песня! — произнесли мы в один голос, когда она кончилась.
Он сделал радио тише.
— Моей маме всегда нравилось слушать музыку. И когда мы появляемся на радио, я всегда думаю, как ей было бы приятно, что её малыш выступает по радио. Надеюсь, она это слышит. Как ты думаешь, ведь верно, она слышит меня?
— Конечно!
Разве я могла сказать иначе?
Джими сиял. В этом лучезарном настроении, отдохнувший, он казался мне добрым волшебником. Когда он говорил о своей матери или о музыке, в моей голове звучала всегда строчка из одной старой блюзовой песни, и я негромко произнесла:
— You got a boy–child comin’, gonna be a son of a gun.
— Ну, ты даёшь! — услышав слова Hoochie Coochie Man, выдохнул Хендрикс и расплылся в улыбке.
— Вилли Диксон! Люблю Вилли Диксона!
И он запел неожиданно сильным голосом:
“Gypsy woman told my mother ’fore I was born,
You got a boy–child comin’, gonna be a son of a gun,
Gonna make pretty womens jump and shout,
And then the world wanna know what this all about.
— О, как бы я хотел, чтобы моя гитара оказалась в эту минуту рядом со мной! Чувствую, я бы сейчас так заиграл, как никогда!
Солнечное королевство Фила Спектора
На юго–восточном углу Сансет–Бульвара и Кэрол–Стрит стояло огромное здание, собственность Фила Спектора, эксцентричного продюсера/поэта–песенника с совершенно невероятными ушами прорицателя. Спектор мог сам решать, кому сдавать в аренду помещения; и Хендриксу любезно предоставили возможность побродить по зданию. Нервничая, Джими обычно теребил своими длинными пальцами бока брюк, так и в этот раз он гладил пальцами свои обтягивающие зелёного бархата штаны, пока очаровательная ассистентка Фила бесцеремонно водила его по занятыми съёмщиками студиям.