Я вспомнила разговор, услышанный мною в Бурбанке в компании Репрайз–Рекордс. "Как я слышал, — сказал тот человек, — это один из методов воздействия Майка Джеффери, чтобы удержать при себе как можно дольше своего клиента. Майк — никто без Хендрикса, и ни для кого теперь не секрет, что Джими хочет от него уйти. Очень может быть, что и сам Джеффери уже сыт по горло им, но он не хочет, чтобы какой–нибудь другой менеджер перехватил его себе… Если же Джими будет находиться в тюрьме, Майк сможет контролировать все неизданные ещё записи, плюс ещё и строительство нью–йоркской студии останется в его руках. Пока Майку всегда везло. Этакий хитроумный везунчик."
Я смотрела в окно такси — на машины, мчащиеся нам на встречу, на бескрайнее голубое небо.
Вдруг, таксист резко притормозил и засигналил.
— Вы видели? Хотел меня подрезать! Нигерское отродье! Слишком много их теперь бежит через границу из Детройта. Чёртовы нигеры…
Мне уже говорили, что в Канаде преобладающим политическим отношением к Хендриксу была формулировка — "да, нам необходим пример этого волосатого чёрного чудака; но мы не потерпим у себя наркомана–рокера". И я еле дождалась, когда, наконец, этот разжиревший трансплантат не высадил меня около моей гостиницы.
Мои мысли становились всё беспощадней:
"Жизнь полна неожиданностей. Вот я здесь. И всё в жизни Джими кажется мне таким неопределённым. Из того, что он мне рассказывал, нестабильность положения преследовала его с самого его детства, даже тогда, когда он гастролировал по Читлин–Циркуту. Всё было против него, но он достиг славы, и вот теперь его успех привёл его к страху за своё будущее, вместо того, чтобы защитить и укрепить его позиции. Тюрьма? Разрешат ли ему там записываться? Позволят ли ему вообще что–нибудь хотеть там? А играть? Будет ли ему там с кем играть? А его группа, принёсшая ему успех, распадётся ли она? И как долго будут помнить Джими Хендрикса его нынешние поклонники? Какой ещё ужасный сюрприз подготовил Майк Джеффери здесь, в Торонто?"
Это была настоящая ситуация "одного дня". И, как я и планировала, такси привезло меня в самый центр Торонто, мне не хотелось делать лишние поездки по этому городу. У меня никогда не вызывали уважения люди, считающие себя "недостойными общения со средним классом". Я всегда считала такое поведение бесхарактерным. Я понимала, что если я не расскажу в суде, чему я была свидетельницей в тот день в Беверли–Родео, хотя это и не обязательно могло повлиять на приговор, если я этого не сделаю, я буду ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.
Ещё одна из игр Джеффери?
В последнюю субботу перед судом нью–йоркский поверенный Джими, Генри Штайнгартен, ждал телефонного звонка у себя в номере гостиницы Ройял–Йорк в Торонто. Суд над его клиентом должен начаться менее чем через сорок восемь часов, и Штайнгартен нервничал. Два известнейших канадских адвоката, которые были наняты для защиты Хендрикса, сказали ему, что они очень сомневаются в положительном исходе дела. Они были настолько дороги, что все наличные деньги Джими сразу уменьшились на несколько тысяч долларов.
Не прошло и часа, как я заселилась в Ройял–Йорк, я уже сидела у окна в номере Штайнгартена и наблюдала, как он вытаскивал серебристый шейкер из пухлого дорожного саквояжа.
— Моя жена постоянно даёт мне в дорогу шейкер для манхэттена, когда я уезжаю куда–нибудь, хоть на несколько дней, — стал он объяснять мне свои действия.
Он был одним из тех редких, внимательных людей, которых Джими называл "плюшевыми медведями", пытаясь объяснить мне своё к ним отношение. У этого плюшевого медведя был очень цепкий взгляд, очень подходящий его профессии, и старомодный, но очень дорогой костюм. Весь его вид внушал уважение.
Он предложил мне попробовать коктейль из своего шейкера.
— Нет, спасибо, — поблагодарила я его. — Мне всегда кажется, когда я пробую манхэттен, или мартини, что я пью бензин.
Однажды я спросила Штайнгартена, не кажется ли ему странным то, что Джими никогда, казалось, не был приглашён ни на один банкет, устраиваемый либо его партнёрами по бизнесу, либо его так называемыми друзьями. Или же, в отличие от меня, встречаемую везде довольно хорошо, у Джими всегда были проблемы с посещением хороших ресторанов Виллиджа или Центра. Что он, будучи звездой, не стал частью преуспевающего социума Нью–Йорка. А в Британии, напротив, его английские друзья предлагают ему свою дружбу и гостеприимство, что всегда ослепляло его. В то же время в Нью–Йорке он оставался вещью, которую покупали и продавали.