Осенью 1969 года, помня наш разговор, Штайнгартен организовал замечательный обед у себя дома и был несказанно шокирован и унижен в глазах своей жены, пригласив Джими не одного, как если бы это было свидание, а с несколькими его так называемыми друзьями. Они все были уже сильно нагружены перед тем как оказаться перед дверьми этого гостеприимного дома и продолжали нагружаться в течение всего вечера. Они принесли с собой кокаин и всё время бегали в туалет нюхать его. Штайнгартен не разобрал в чём дело и винил "незваных гостей" больше, чем Хендрикса. Тем не менее, он пришёл к выводу, что "Джими был в тот вечер полной задницей".
Однако, здесь, в Торонто, Штайнгартен был готов предоставить ему второй шанс и заказал на вечер столик в мясном ресторане для Джими, Час Чандлера, специально прилетевшего из Лондона на дачу показаний, и меня. Устроить ему приятный вечер, перед тем как предстать перед судом.
Этот вечно занятой адвокат вёл требующую от него всех душевных сил деловую жизнь и предпочитал проводить свои выходные в кругу семьи. Ему не верилось, что здесь, в это самое время он сидит и ждёт звонка о прибытии Джими из Нью–Йорка. Он ждал, ждал, поглядывал на свои часы и снова ждал, снова и снова подходя к окну, проверял, не улучшилась ли погода.
— Джими может быть таким приятным парнем, но его жизнь — сплошной кошмар, — тяжело вздохнул он.
Наконец, резкий звонок оборвал гнетущую тишину.
— Привет, Джими! — сказал и… поджал губы.
Голос на другом конце провода принадлежал одному из людей Майка Джеффери. Штайнгартен повернул трубку, так чтобы и я могла тоже слышать, привстав со своего стула.
От плохой связи голос то пропадал, то снова появлялся: "Гм, видите ли… Джими не в гостинице. Он всё ещё в аэропорту. На таможне его снова задержали, нашли наркотики."
— Задержали? Снова?
Лицо Штайнгартена выражало недоумение, он не мог поверить в услышанное.
Мой, Бог! Я — тоже. О, мой Бог!
Штайнгартен негодовал.
— Так, пакуемся и уезжаем! — рявкнул он и устремился к своему дорожному саквояжу.
— Нет! — воскликнула я. — Вы не можете оставить его сейчас в таком положении! Что здесь вообще происходит? Я должна знать! Эта снова одна из игр Джеффери? Или Джими — лунатик? Пойдёмте, Час, наверное, уже отчаялся нас дождаться в ресторане.
Как только Штайнгартен уселся за столик в Барберианс, мы все трое выпили по бокалу красного вина и набросились на жареное мясо, чередуя его с взрывами чувства тревоги, но без обычной для нас с Часом болтовни о музыкальных новостях Лондона и Лос–Анжелеса, до которой мы оба были так охочи. Штайнгартен ждал звонка, ему не терпелось услышать, что либо Джими уже "соскочил" с таможенного досмотра, либо он уже за решёткой.
Наконец, как только пробило девять вечера, мы услышали, что вещества, которого обнаружили в акустической гитаре было "недостаточно" и его было не идентифицировать прямо на месте, поэтому Хендрикс был освобождён и заселился в гостинице "Четыре сезона" до того как в лаборатории не сделают окончательное заключение.
Я сказала Штайнгартену, что через полчаса я проберусь в "Четыре сезона" "очень осторожно и очень тихо". Он был против категорически. Неожиданно меня поддержал Час:
— Знаешь, Генри, у нас с тобой деловые отношения с Джими, и очень может быть, что он скажет именно Шарон, что происходит, потому, что она единственный человек, которому он может доверять в данном случае.
— В действительности мне совсем не хочется туда идти, — сказала я. — И я вообще не уверена, что Джими вообще кому–нибудь доверяет, включая самого себя. И если там ведётся какая–то двойная игра, я, возможно, не смогу завтра сидеть среди всех этих адвокатов в суде. Мы обязаны знать, что думает сам Джими. Неужели он хочет погубить себя?
Оскорблён и унижен
Я назвала себя, и Джими открыл дверь ровно настолько, чтобы я могла войти. В комнате было сумеречно, горела только одна бра. Ни "привета", ни "как дела". Только я собралась присесть на деревянный стул у закрытой двери в соседний номер, как Хендрикс притянул меня к кровати, стоящей напротив и прошептал: