— Там два парня за дверью слушают всё, что происходит у меня.
Я вопросительно посмотрела на него. Он тихо назвал их имена; один из них работал техником в его группе, другой — из нью–йоркской конторы. Оба, как выяснил Джими, обо всём доносили непосредственно Джеффери.
Мы сидели на краю кровати.
— Что ты положил в гитару? — прошептала я.
— Что-то, что могло бы вычеркнуть все на время, если меня посадят. (Something to blot it all out for a while if I get sent away.)
— Ты же не глуп, Джими, — я говорила так тихо, что сама едва слышала свои слова. — Тебе нужно думать позитивно, как преодолеть всё это.
Его глаза налились кровью:
— Ты хотя бы представляешь, что люди в тюрьме делают с такими как я? Я не смогу вынести этого! Я умру в первую же неделю. Так или иначе.
— У тебя есть мистер Штайнгартен и ещё два местных адвоката. И Час здесь. И ещё Лес Перрин уже вылетел из Лондона.
— Пошли в ванную, — прошептал он, направляясь туда первым и, проходя мимо двери, находящейся напротив кровати, скорчил гримасу.
Мы склонились у тонкой перегородки и Джими, включив душ, уже нормальным голосом начал рассказывать мне, о чём они с Миком говорили на так и не отпразднованном своём дне рождения.
— Мы тогда спустились вниз и говорили достаточно тихо, — начал Джими. — Я был очень смущён, так как он действительно хорошо ко мне относился. Он очень за меня переживал. Мику всегда нравилась моя игра, но разговор был совсем не об этом. Я чувствовал себя ужасно неловко. Ты понимаешь, что я тогда чувствовал.
— Ты был оскорблён и унижен, — сказала я.
— Вот именно, ты чертовски права. Это то, что я чувствую и теперь. Он рассказал мне, как его и Кита препроводили в тюрьму, и это было по–настоящему. Никогда не стал бы привирать. Он рассказал, что помог им тогда Лес Перрин… об этом писала Лондонская Таймс, что именно он вытащил их из тюрьмы.
В феврале 1967 года полиция Суссекса совершила рейд на дом Кита Ричарда и обнаружила там, как говорится в рапорте "различные вещества подозрительной природы". Мик Джаггер был обвинён в хранении четырёх "стимулирующих таблеток", найденных в кармане его куртки, а в действительности принадлежащих его подружке, Марианне Фейтфул. Киту предъявили обвинение в том, что он позволил своим гостям курить марихуану в своём доме. Только в конце июня состоялся суд, и судья приговорил Джаггера к одному году тюремного заключения и штрафу в пятьсот фунтов. Ричард отделался тремя месяцами и сотней фунтов штрафа. На Мика надели наручники и препроводили в тюрьму города Льюис, графства Восточный Суссекс. Кита, также в наручниках отправили в Ворнвуд–Скрабс, старинную тюрьму постройки начала XIX века.
— Их обвинили, их преследовали, их унижали, — заявил Перрин.
Излишняя строгость приговора за такие мелкие правонарушения вызвали бурю по всей Британии и привели к тому, что Вильям Рис–Могг из газеты Таймс разразился, ставшей уже легендарной статьёй "Кто приговаривает бабочек к колесованию?" По его словам "такого незначительного количества наркотиков никогда прежде не было представлено ни в каком суде", — и далее, — "такой суровый приговор никогда бы не был вынесен мистеру Джаггеру, будь он безвестным молодым человеком".
Оба камня были вскорости выпушены под залог семи тысяч фунтов. В конечном счёте, Джаггер получил один год условно, а с Ричарда снято обвинение.
— Мик рассказал мне, как он плакал, когда зачитывали приговор, — сказал Джими. — Они с Китом были до смерти перепуганы. Но всё образумилось, так как это было вопиющей несправедливостью.
Джими вздохнул, с минуту он был мрачнее тучи.
— Они англичане, они были у себя дома, в Англии. Здесь — Канада и я для них враг. Я не могу даже…
Голос Джими осёкся. Он отвернулся, чтобы я не увидела его слёз.
— Лучше уж здесь я выплачу все слёзы, — сказал Джими, пытаясь собраться с мыслями. — Я не могу позволить себе плакать в суде. Ни в коем случае!
Мы покинули ванную комнату с её ослепительно–ярким верхним светом и остановились в узком коридорчике у входной двери.
— Мне, наверное, лучше уйти, — сказала я.
— Будь предельно осторожна, — предупредил он меня, — особенно на обратном пути.
В этот сумрачный, холодный и тяжёлый декабрьский вечер Джими Хендрикс был мрачен и, что на него не похоже, реалистичен. Все эти годы возвышенные иллюзии и талант вели его к славе, но в этот вечер воображение его покинуло.