Ближе к концу мая Джими, Мич и Билли сыграли два концерта в Беркли в Общественном театре. Беркли расположен в двух шагах от Сан–Франциско, ставшего с самого 1967 года его родными вересками. Между прежними поклонниками и студентами университета Беркли Хендриксомания разошлась не на шутку, на обоих концертах вой стоял такой, что должно быть слышали его в Лос–Анжелесе, что, впрочем, вы можете сами оценить, прослушав пластинку или посмотрев фильм Джими играет Беркли. В тот вечер Джими нашла Регина Джаксон — хотела поговорить о денежной помощи в воспитании их дочери — они уединились в туалете, подальше от любопытных и пагубных глаз Девон, которая умолила Джими взять её с собой на гастроли в Калифорнию. Регине никогда не забыть, как "мил и красив был её Джими в чёрных кожаных обтягивающих штанах".
20 июня я приехала навестить Джими в Беверли–Родео. Я была по горло сыта всякими рассказами о Джими и наркотиках, и они болью отзывались в моём сердце; в основном в них обсасывались кокаин, героин, Девон и её подружки. В этот раз, против обычного его пентхауса, Хендрикс остановился в небольшом номере. И он, и Мич, и Билли приехали буквально за минуту до меня.
Я легонько постучалась и назвала себя. Открыл сам Джими и, молча, впустил меня. Я пропустила это, видя его усталость. Возможно даже, что он был немного под кайфом, но скорее просто сказывался недостаток сна, так как вылетели они из Нью–Мехико глубокой ночью. Я тихо подплыла к нему, нагруженная по самую ватерлинию добродетелью.
— Меня убивает, что половина Нью–Йорка звонит мне и спрашивает сколько именно, ты и твои так–называемые заглатывают за раз. И делая вид, что нюхают кокаин, говорят мне затем о твоей высокой духовности. Мне надоело выслушивать всё это!
В глазах Джими усталость сменилась гневом. Он отошёл к окну и взялся за спинку стула, похоже было, что он собирался метнуть его в меня. Чуть–чуть, и он готов был поднять на меня руку.
— Не строй из меня дурака. Мне просто нужно поспать хоть восемь минут, — произнёс он.
Я отошла и спросила его, прочёл ли он моё письмо, которое я послала ему в Нью–Йорк — письмо полное слов поддержки и веры в него, уверенности, что он может и должен выправить свою жизнь. Он посмотрел на меня стеклянными глазами, видимо не понимая вообще, о чём я ему говорю и воскликнул снова:
— Не строй из меня дурака!
Никогда прежде я не слышала столь угрожающего тона в его голосе, и меня взбесило его отношение ко мне. Он меня бесил.
— Так ты и есть дурак, — взорвалась я. — Как, по–твоему, что о тебе все думают?
Никогда ещё я не была так жестока и так презрительна с ним.
Джими подошёл ко мне вплотную, взглянул мне в глаза и зло произнёс:
— К чёрту! Пошла вон!
Я повернулась к двери, его слова звоном стояли в моих ушах. Он не был тем Джими, которого я знала и любила. С этим человеком меня ничего не связывало.
Я стараюсь измениться, что скажешь?
Генри Штайнгартен всегда звонил мне, когда по своим делам бывал в Лос–Анжелесе.
— Полагаю, ты уже говорила с Джими, — в его голосе прозвучали металлические нотки.
Он был недоволен Хендриксом. Он пожаловался мне, что у Джими не было желания к серьёзному разговору (а ведь это было в его же интересах), и ещё, что когда он всё же соглашался на встречу, он уходил вскоре, так и не успев обговорить самое важное, или, что сидел с закрытыми глазами, и из него не выдавить было ни слова.
— Нет, только не сейчас, — солгала я.
Я не хотела признаваться ему в нашем с ним неприятном противостоянии.
— Он ведёт себя как безответственный ребёнок, — сказал мне адвокат.
Прошли те времена, когда Штайнгартен, бывало с любовью в голосе, говорил: "На этой неделе наш Джими забавлялся, играя с мячиком". Теперь же этот законник потерял остатки уважения к Хендриксу. Если он отвернётся от него — а я представила, что это может произойти очень даже скоро — Джими будет как никогда уязвим и обескуражен.
Всю свою эмоцию я слила в письме к Джеку Михэну, которому писала регулярно в Лондонское отделение ЮПИ, и перевела дух. Джими с Михэном также были на связи. Джеку было около пятидесяти, тогда для меня и многим, кто его знал, он казался умудрённым жизнью старцем, он был интеллигентен, мягок и проницателен. Мы с ним могли часами обсуждать всех, от Марианны Фейтфул до Джима Моррисона, и от Камней до Аэроплана. Джек ответил мне телеграммой: "Будь снисходительна по отношению к Джими. Не отворачивайся от него". Я и сама уже это почувствовала.