Не прошло и недели после нашего противостояния в Беверли–Родео, как поздно ночью позвонил Джими. Услышав его голос, я хотела повесить трубку, но он говорил серьёзно и разумно, так что я стала слушать. Слова: "Извини… Пожалуйста, если можешь, прости меня", — были повторены множество раз. Он сильно старался, и это причиняло мне дополнительную боль, мне была противна роль судьи, пытающегося защитить обвиняемого.
Он рассказал, что вернулся в свою нью–йоркскую квартиру.
— Я разбирал корреспонденцию и среди прочего нашёл твоё письмо! — сказал Джими. — Ты столько для меня делаешь. Я его перечитываю много раз, я храню его на груди.
Он искренне раскаивался и сожалел.
— Я не был тогда укурен, как ни странно могло тебе показаться, — продолжил он.
Я спросила его, почему он решил позвонить мне среди ночи.
— Потому что я хочу, чтобы… — начал он. — Я стараюсь измениться. Что скажешь? Я действительно стараюсь…
Его голос сорвался.
Я ждала, что он продолжит, но он замолчал. Что я могла сказать ему… рассказать ему о его собственном бесконечном внутреннем хаосе? Этакое жонглирование своими проблемами. Я чувствовала насколько запущено всё у Джими, старающегося изо всех сил удержаться на плаву. Наконец, я произнесла так тихо, что едва слышала сама свой голос:
— У тебя сейчас очень серьёзное положение. Не подпускай к себе близко всех этих бездельников, они вытрут ноги о твою жизнь.
Мы оба обливались слезами.
— В мире свет померкнет, если с тобой что–то случится, — я едва выговорила эти слова.
— Знаю. Знаю, — ответил он.
Понимает ли он, как ему повезло?
Что мне запомнилось более всего из наших встреч… деньги. Он был озабочен своим несчастливым финансовым положением, он не мог даже обеспечить своих детей, совершенно уверенный в том, что это его дети. Его "личные" деньги были истрачены за три года на одежду (сценическую и повседневную), одолжены виртуальным знакомым, истрачены на великодушные чаевые и благотворительность и на просьбы, так жадного до денег его отца. В разное время он купил два или три Корветта. У него не было собственного дома или недвижимости. Временами счёт за лимузин становился чудовищным, но и автомобиль и шофёр были также и неким залогом его спокойствия. Наркотики доставались ему в основном бесплатно, но не всегда. Основной его доход утекал в двух направлениях: в строительство студии Электрическая леди и тысячи тысяч долларов шли на оплату юридических бумаг. При подобающем и компетентном менеджменте большинства этих юридических бумаг можно было бы просто избежать.
В некотором роде, независимо от таланта или славы, Джими Хендрикс оставался "чёрной диковинкой". Звукозаписывающая индустрия к 1970 году уже имела долгую и пообносившуюся историю нечестного отношения к чёрным музыкантам. И это касалось не только белых пластиночных компаний, но и многих чёрных. Мне часто казалось, что чёрные исполнители, "уже и так наслаждающиеся своим творчеством", были жестоко обделены и унижены — "О, ему [или ей] достаточно и этого. Он должен быть доволен и тем, что у него есть работа!" И вот, появляется Хендрикс и уводит у них почву из–под ног; единственная в своем роде в глазах белой аудитории признанная чёрная звезда. Однажды на одном приёме два совершенно разных человека из Лос–Анжелеса, оба — занимающие высокие посты в звукозаписывающих компаниях, причём одной, принадлежащей самому Джими, задали мне, не сговариваясь, один и тот же вопрос: "Как ты думаешь, Джими Хендрикс понимает, как повезло ему?" Я не знала, что им и ответить.
Ещё меньше года назад Джими был весёлым, эксцентричным, безобидным идеалистом, полным идей и музыкальных проектов, с радостью смотрящим в будущее. Как мне хотелось тогда, чтобы это всё снова вернулось к нему!
Только для цветных
4 июля 1970 года Джими, Билли и Мич должны были выступить на поп–фестивале в Атланте. Они задержались в дороге в Байроне, штат Джорджия. Стоял такой зной, что их выступление перенесли с послеполуденного времени на полночь. Один подросток, который уже "стоял лагерем в грязи" на фестивале в Вудстоке предыдущим летом и который проехал автостопом сотни миль из Вашингтона в Джорджию только ради Хендрикса, описал такими словами выступление его в Атланте: "Джими в своём лучшем виде. Он показал высокий класс и был сосредоточен на своей игре. Мы все с нетерпением ждали Звёздно–полосатого в его исполнении, ведь было Четвёртое июля". Молодёжь со всего Юга собрались на этот трёхдневный фестиваль, который вобрал в себя около полумиллиона человек — достойное продолжение Вудстоку и наиболее впечатляющая демонстрация нарядов хиппи–нации. Дуан Аллман, вдохновитель и Его Светлость, король Южного саунда, играл и третьего, и пятого июля. Позже Хендрикс очень сожалел, что из–за ограниченности времени не удалось сыграть джем Дуан/Джими.