Пойла для свиней! — вот чего они достойны
Джими позвонил мне уже после Сиэтла, с Гавайев. Мы говорили коротко, из–за интервью об одном фильме, которое потребовало моего присутствия на месте съёмок вдали от города.
— У тебя мало времени? — спросил он. — У меня тоже. Мы сыграли концерт в Гонолулу, а перед ним я играл в долине меж кратеров двух старых потухших вулканов, знаешь, на Мауи, — стал рассказывать он. — Мы дали там два выступления, а теперь все эти общения, все эти бла–бла–бла по поводу съёмок этого Rainbow Bridge, фильма из–за которого Майк Джеффери обсосал меня всего, как если бы я был леденцом в его руках.
Мы уже прежде говорили о желании Майка Джеффери спродюсировать фильм, и как Джеффери, пользуясь именем Хендрикса, натянул струны на Уорнеров, чтобы покрыть его финансово.
— У меня смешанные чувства по поводу этого фильма, — сказал Джими. — Может, это Судьба, чтобы не сказать больше. Рехнувшиеся хиппи и всякие там бла–бла–бла. Это не настоящий фильм. Майк понадеялся на очарование, а действие парализовал. Он снял для меня очень приятный дом с прекрасным видом. Они там снимают, а я валяюсь в кровати и поправляю здоровье, я бы хотел с тобой провести это время.
— Поправляешь здоровье? Ты заболел? — спросила я.
— Ну, я поплавал в океане и поранил ступню об острые кораллы. Дружище, это чертовски больно! Колит, ты не поверишь! Я обратился к врачу, чтобы он вытащил одну из этих больших иголок, которая, по–видимому, осталась в ноге, эти занозы всегда меня пугали в детстве, я боялся умереть от инфекции. Врач сказал мне: "Ложись в кровать и не вставай с неё". Меня сильно лихорадит. Но у меня есть время подумать. И я много думаю. Реэволюцианирую, как ты всегда говоришь в таких случаях.
Я хмыкнула.
— Это хорошо, разве не так?
— Реэволюционировать — это больно! — возразил он мне. — Я увидел Джеффери с другой стороны, увидел всех этих пройдох, крутящихся вокруг моего отца, да и самого себя увидел, стоящим в стороне.
По его тону я поняла, что разговор может затянуться, и не знала как прервать его.
— Помнишь, я тебе рассказывал про двух малышей? Я показывал тебе фотографию маленькой девочки? Я обязан что–то сделать для них, что–то правильное, увлечь их, знаешь. Я не могу заниматься воспитанием, будучи всё время в дороге. Понимаешь, я должен видеть их, поддерживать их.
— Понимаю.
— Вот о чём я сейчас, находясь здесь, думаю и когда я был в прошлом месяце в Сиэтле, многое там переменилось, о многом было сказано…
Вдруг, он замолчал. Сначала я подумала, что прервалась связь. Но вот он снова заговорил, и голос его звучал тихо и тревожно:
— Там было наготовлено много всякой еды, много людей, старых моих друзей, родственников, людей, которых я никогда прежде не видел. Отец, его новая жена, японка, на дисплее — моя фотография, мои плакаты по стенам и всё такое. Да они все от одного моего аккорда в восторге. Затем отец подходит ко мне и говорит о деньгах. Как, что, да как мой бизнес. О Майке Джеффери он знал только, то, что когда нужны были деньги, достаточно было одного звонка ему в офис. И я тебя спрашиваю, если я ни чёрта не разбираюсь во всей этой требухе, какого чёрта он лезет в неё? И тысячи лет не хватит разобраться в этом.
— Дома можно отдохнуть, прийти в себя, — прервала я его.
— Да уж, — воскликнул он. — В точку! А знаешь ли ты, какой был первый его вопрос? Составил ли я завещание и если да, то не забыл ли я упомянуть его в нём! Сколько мне лет? Двадцать семь, не так ли? Он вдвое старше меня, и хочет быть моим наследником!
Здесь он остановился, вздохнул и продолжил:
— Я полагаю, они все хотят моей смерти.
— Пойла для свиней! — эхом откликнулся его голос в трубке, — вот чего они достойны…
Он рассмеялся, но это был горький смех. Это был грустный звонок.
У тебя будет, на что купить мне билет в кино.
Хендрикс покинул Гавайи ради нестерпимой жары душного августовского Нью–Йорка. Он позвонил мне рассказать, что его студия совершенно готова, что оборудована она новейшими микрофонами и все его технические идеи воплощены в жизнь.