Единственным облачком беспокоящим Джими был Билли.
— Он не может вынести всё это, — шёпотом сказал Хендрикс, когда мы вернулись в гостиницу. — То как он сейчас играл, сильно отличается от того, что он может на самом деле.
Неразбериха, беспрерывное внимание ко всем, кто вращается на орбите вместе с Хендриксом, плюс переезды по совершенно незнакомым странам, с чужим языком, да ещё злые языки упорно перемалывают дозу "плохого" LSD, полученную им, как говорят, в Швеции. Всё это привело к странным последствиям.
— Поговори с ним, прошу тебя, у тебя получится, — попросил меня Джими.
Пока Джими проводил время со своими скандинавскими обожательницами, мы с Билли тихонько сидели за столиком в гостиничном мезонине, разговаривая о новой студии и о том, как он уважает Джими.
— Где бы он ни был, он всегда приковывает к себе внимание, он заслуживает этого! — сказал Билли. — Не хочу быть ему помехой. Знаешь, многие, кто с ним связан, просто ненавидят меня. Они не хотят, чтобы я играл с ним, и я не хочу быть ему обузой. Мне бы хотелось, конечно, работать с ним, но я совершенно неприспособлен к этой сумасшедшей жизни. Не знаю, как он сам выдерживает всё это.
Он всё говорил и говорил, говорил о трудностях гастрольной жизни, а потом, вдруг, прервался и начал меня засыпать вопросами о Камнях, что именно мне нравится в них или, что они думают о Хендриксе.
Только в три утра мне удалось ретироваться в свой номер — ещё один длинный–предлинный день завершился. Но уже через шесть часов мы с Билли сидим в машине, которая мчит нас, вместе с небольшим караваном других машин, в которых едут Мич и Джими, в аэропорт, чтобы лететь в Германию. Они должны возглавить концерт в Берлине и летний фестиваль на немецком острове Фемарн.
Как только сдали багаж, Джими отделился от всех и увлёк меня в бесконечные мили лабиринта аэропорта Васт–Копенгаген. Я только и успела, что схватить свой паспорт. Он с изумлением взглянул на него:
— Как тебе удаётся сохранять его таким опрятным?
Он показал мне свой, потёртый и выцветший.
— Всё очень просто, — ответила я. — Каждый вечер я бережно мою его губкой с мылом для нежной кожи и затем, ставя фен на самую низкую температуру, его просушиваю.
Он взглянул на меня искоса, я же изо всех сил старалась не рассмеяться.
— Я только–что сделала себе новый! — прыснув, не сдержалась я.
Он тихо засмеялся и одарил меня одной из своих самых обворожительных улыбок.
— Так это что значит? — он схватил меня за руку. — Значит ли это, что ты летишь с нами?
Я объяснила ему мою роль:
— Они наняли меня.
— Сколько ещё концертов осталось?
Он нахмурился, но от этого глаза его ещё ярче засверкали.
— Эй, потише на поворотах, дружище, — воскликнула я со всей решимостью, на которую была способна, — я — вольная птица!
Я произнесла это с лёгкостью, но часть меня думала: "Может быть, тебе будет лучше поменять свои планы. Езжай в Германию на эти концерты — ты ничего Камням не обязана."
Но я настояла на своём, потому что я не могла руководить жизнью Джими или поменять в ней что–либо.
Внезапно, он поинтересовался:
— Как там Кит?
— Плохо, — сказала я. — Он скурил весь свой запас травы. Это провал. Мик в бешенстве.
Джими вздохнул.
— А как их концерты?
— Великолепно! Вяжут тугую нить каждый вечер! Несмотря ни на что, Кит держит каждое выступление до самого конца.
— Тебе там нечего делать, разве я неправ? — спросил он. — Разве ты мне не говорила, что тебе скоро надо возвращаться на работу?
— Мне нужно вернуться в Лос–Анжелес к двадцать первому сентября. Мне нужна эта зарплата!
Он рассмеялся.
— Отлично! Ты заслуживаешь большего, чем остаться на улице. Только не путайся с этими Камнями. Я приеду и найду тебя в Лос–Анжелесе, хорошо? И мы вместе сходим в кино!
Так мы стояли и разговаривали, затем он поцеловал меня.