И властный молодой человек вышел. Слышно было, как он и его спутники спускаются по ступенькам крылечка, как тронулся автомобиль. Супруги не пошевельнулись, пока не наступила полная тишина. Потом в соседней комнате раздался стон.
Джимми встал, дрожа подкрался к двери и чуть приоткрыл ее. В комнате было совсем темно.
— Воды! — простонал Лейси. Джимми вернулся на цыпочках в переднюю комнату, взял лампочку и, снова подойдя к двери, заглянул: Лейси лежал на полу, покрытый простыней,— виднелась только голова на подушке. Лицо у него пожелтело и было искажено от боли.
— Пить! Воды! — всхлипнул он.
Джимми бросился искать стакан, зачерпнул воды из ведра и принес Лейси. Но тот не мог лить — его вырвало. Он лег навзничь, тихонько всхлипывая. Вдруг он заметил, что Джимми смотрит на него, и глаза его загорелись ненавистью.
— Вот что ты сделал со мной, мразь проклятая!
Глава XI ДЖИММИ ХИГГИНС СТАЛКИВАЕТСЯ С ПРОБЛЕМОЙ ВОЙНЫ
I
Приехала карета скорой помощи, и два санитара унесли на носилках молодого Гренича. Джимми распахнул все окна, чтобы отделаться от запаха эфира, и снова уселся рядом с Лиззи. Так они просидели несколько часов, перебирая все подробности ужасного происшествия и теряясь в догадках. Джимми взглянул на пачку денег: десять бумажек — новеньких, хрустящих, светло желтых, и на каждой стоит цифра двадцать.
Первый раз за всю свою жизнь эти простые, маленькие люди держали в руках такую сумму. Конечно, это были кровавые деньги, но если бы они их не взяли — кому была бы от этого польза? Сделанного все равно не вернешь, даже за все деньги, которые старый Гренич накопил в своих подвалах!
Джимми молчал, как ему велели, и, очевидно, никто не обмолвился об его участии в этом деле, поскольку ни один репортер не приехал в его деревенский домик просить интервью. Но когда через два-три дня он зашел в лавочку на перекрестке, оказалось, что история уже известна — все только о ней и говорят. Она попала в печать, телеграф разнес ее по всему свету, и люди, читая, ужасались. Для социалистов этот случай послужил отличной иллюстрацией влияния чрезмерного богатства на мораль.
Джимми услышал сразу несколько версий. Одни говорили, что муж поймал молодого Гренича у себя в доме и доставил туда хирурга; другие — что он отвез его в больницу, третьи — что операция была произведена в каком-то придорожном домике. Но никто ничего не знал о домике на ферме Джона Каттера, и Джимми, чувствуя свое превосходство, не мешал бездельникам из деревенской лавочки болтать что угодно. Он ходил в лавочку каждый вечер и слышал всё новые сплетни: сначала, что будто бы старик Гренич собирается принять меры — всех заговорщиков поймают и посадят в тюрьму; потом пошел слух, что молодой Лейси исчез из больницы — никто не знает куда. Так никто и не узнал. Больше он не ругал забастовщиков на заводе «Эмпайр», не разбивал сердца хористок и не поил их шампанским. А его суровый старик отец поседел в несколько недель; он, правда, все так же работал, выполняя контракты с русским правительством, но все знали, что тайная ярость, стыд, отчаяние грызут ему сердце, подтачивая его силы.
А что делали Хиггинсы со своим состоянием? Семейным советам по поводу двадцатидолларовых билетов не было конца. Как раз в это время «Уоркер», вечно нуждавшаяся в средствах, начала выпускать свои акции в мелких купюрах, и Джимми не мог себе представить лучшего помещения для столь неожиданно обретенного капитала, чем фонд газеты рабочего класса. Но Лиззи почему-то никак не хотела этого понять! Потом ему попалось на глаза объявление какой-то нефтяной компании, напечатанное в социалистической газете, что уже само по себе ставило эту компанию вне всяких подозрений. Но и тут Лиззи решительно воспротивилась и даже попросила своего мечтателя-супруга отдать деньги ей. Половина-то уж во всяком случае ее — она их тоже заработала.
— Как это, интересно, ты их заработала? — спросил Джимми.
— Как? Молчала — вот как. А ты разве что-нибудь делал?
Ей нужно это сокровище — она должна обеспечить детей, на тот случай если с их отцом-пропагандистом что-нибудь случится. В конце концов отец-пропагандист уступил жене, и Лиззи решила хранить деньги по старинному женскому способу. Она положила десять хрустящих билетов в тряпицу, обернула этой повязкой себе правую ногу, зашила ее двумя-тремя стежками, а поверх надела чулок. Это приспособление можно было не снимать ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом,— словом, никогда не разлучаться с ним. Это был ходячий банк, причем банк, не подверженный панике и кризису. И ощущение, что эти двести долларов находятся все время неотлучно при ней, как бы растекалось по всему ее телу, согревая сердце, наполняя восторгом ум и даже способствуя работе печени и желудка.