В целом собрание было настроено решительно. Америка ввяжется в европейскую распрю не раньше, чем социалисты исчерпают все средства протеста. Они будут устраивать митинги, распространять литературу, говорить о своих убеждениях на улицах, на заводах — всюду, где собираются люди! Никакого участия в этой проклятой распре, ни теперь, ни потом! Они и впредь будут обличать политических деятелей и капиталистическую прессу,
которые развязали войну и наживаются на ней. И чем сильнее будет их энтузиазм, тем сильнее будет их презрение к тем немногим ренегатам, которые в этот трудный час, когда подвергаются испытанию мужество и честность, покидают ряды социалистического движения и идут вербоваться в офицерский учебный лагерь.
Возвращаясь вечером домой, Джимми тащил с собой целую охапку революционной литературы. На другой день во время обеденного перерыва он принялся раздавать ее рабочим на постройке дороги, которая уже передвинулась на территорию завода взрывчатых веществ. И, разумеется, в тот же день его вызвали к мастеру и рассчитали. Проводив его до границы участка, ему на прощание пригрозили: если он еще раз появится, охрана будет стрелять без предупреждения. Вечером он пошел в лавочку на перекрестке и попытался раздать там литературу. Восседавшие на ящиках зеваки вступили с ним в ожесточенный спор, а один вскочил и, грозя кулаком, заорал:
— Убирайся отсюда, сволочь ты этакая! Поговори тут еще, изменник! Вот мы заявимся к тебе ночью, и уедешь из наших мест в костюме из дегтя и" перьев, понял?
Глава XII ДЖИММИ ВСТРЕЧАЕТСЯ С ПАТРИОТОМ
I
Всю страну, казалось, охватила жажда войны, а Джимми — жажда мученичества. Если уж суждено великому безумию овладеть Америкой, то он, Джимми, сделает все от него зависящее, чтобы помешать этому! Он станет на пути колесницы войны, он сам бросится под копыта кавалерии. Словом, это был прекрасный план действий, но его осуществлению мешало одно препятствие!.. Или, точнее, четыре препятствия: три маленьких и одно большое — Лиззи.
Бедная Лиззи, разумеется, не имела ясного представления о тех мировых силах, с которыми собирался вступить в единоборство ее муж. Вся жизнь для нее была в трех малютках, которых она должна была выкормить и вырастить, и в муже, который должен был ей в этом помочь. А все остальное — это темный, непонятный мир, полный темных, непонятных ужасов. Где-то там, на небе, есть, правда, святая дева, готовая помочь, если как следует помолиться, но и тут Лиззи мешал муж, презиравший святую деву и даже выражавший оскорбительные сомнения насчет ее святости.
Мрачные непонятные силы огромного внешнего мира двигались к каким-то своим неведомым целям, а ее несчастный муженек вздумал остановить их! Уже в четвертый или пятый раз его выгоняют с работы, и он вот-вот попадет в тюрьму, или его вываляют в дегте и перьях. Так как спор становился все ожесточеннее, а опасности увеличивались, Лиззи впала в состояние какой-то хронической истерии. Глаза у нее были вечно красны от слез, чуть что — она уже заливалась слезами и порывисто обнимала мужа. Джимми-младший тут же поднимал рев, за ним оба малыша, а Джимми-старший терялся, чувствуя себя совсем беспомощным. Вот она, оборотная сторона героизма, о которой умалчивают книги. Описана ли где-нибудь история женатого мученика? А если да, то интересно, как поступил этот мученик со своей семьей?
Джимми пытался успокоить жену: ведь дело идет о спасении ста миллионов людей от ужасов войны — что значит по сравнению с этим жизнь одного человека? Но, увы, этот довод не производил на Лиззи должного впечатления по той простой причине, что для нее этот самый один человек был дороже всех остальных девяноста девяти миллионов девятисот девяноста девяти тысяч девятисот девяноста девяти людей. И что мог сделать какой-то один беспомощный, никому не известный рабочий, да еще лишившийся места...