миллиона пленных и тысячи две пушек — можно сказать, почти всю итальянскую артиллерию.
Джимми Хиггинс не придал должного значения этой катастрофе отчасти потому, что прочел о ней в буржуазных газетах и, следовательно, не поверил; главным же образом потому, что внимание его было всецело приковано к России, где пролетариат мог в любую минуту захватить в свои руки власть.
— Тогда уж всем войнам будет крышка! — ликовал Джимми.— И осатаневший мир, наконец, успокоится!
Умеренное социалистическое правительство Керенского молило капиталистических заправил союзнических держав объявить свои условия мира — пусть рабочие России знают, за что они должны воевать. Русские рабочие хотели декларации о мире без аннексий и контрибуций, при обязательном последующем разоружении: на этих условиях они соглашались помочь союзникам завершить войну, несмотря на голод и бедствия в истерзанной России. Но государственные мужи союзников отказались сделать такую декларацию, и русские рабочие, поддержанные социалистами всего мира, заявили, что союзники ведут войну империалистическую и не собираются прекращать ее, пока не отхватят у Германии и ее сателлитов огромные территории и не добьются такого выкупа, который вывел бы Германию из строя на несколько десятилетий. Русские рабочие наотрез отказались воевать ради этого, и в ноябре произошла вторая революция — восстание большевиков.
Завладев дворцами и государственными архивами, большевики первым делом обнародовали тайные договоры, которые правители Англии, Франции и Италии заключили с Россией. Эти договоры полностью оправдывали позицию русских революционеров. Из них стало ясно, какой бессовестный грабеж задумали империалистические союзные державы: Англия намеревалась захватить германские колонии и Месопотамию; Франция — германские земли вплоть до Рейна; Италия — Адриатическое побережье, а также вместе с Англией и Францией участвовать в разделе Палестины и Сирии.
Особенно знаменательным показалось Джимми Хиггинсу то обстоятельство, что буржуазная пресса Америки пыталась скрыть от народа эти важнейшие разоблачения, равных которым не появлялось с самого начала войны. Сперва газеты поместили коротенькое сообщение: большевики напечатали какие-то материалы, утверждая, что это якобы тайные договоры, однако подлинность их весьма сомнительна. Затем появились туманные и лживые опровержения британских, французских и итальянских дипломатов, а потом наступило полное молчание. Нигде ни одним словом не упоминалось больше об этих документах. Лишь одна-две традиционно честные буржуазные газеты да, естественно, социалистическая пресса опубликовали полный текст тайных договоров.
— Ну, что вы теперь скажете, каковы наши славные союзнички?—спрашивал Джимми рабочих у себя на заводе.— А наши уолл-стритские газеты чего стоят?
Мог ли кто-нибудь из рабочих, знакомых с американской печатью, отрицать правоту Джимми и не чувствовать, что этот маленький человек, при всем его упрямстве и узости взглядов, делает полезнейшее на свете дело?
II
Джимми был на седьмом небе, он просто ног под собой не чуял от счастья. Наконец-то, впервые в истории, создано пролетарское государство! Правительство рабочих, таких же простых людей, как он, самостоятельно управляется со всеми делами, не прибегая к помощи политических дельцов и банкиров; честно выступает перед всем миром и говорит о государственных вопросах языком, который понятен простым людям! Расформировывает войска и отпускает рабочих по домам! Отбирает фабрики и заводы у хозяев и ставит на их место рабочие комитеты! Лишает жульнические капиталистические газеты права печатать рекламу, так что тем поневоле приходится закрывать свою лавочку! Каждое утро Джимми бежал на угол к газетному киоску узнавать свежие новости; с газетой в руках он шагал по улице в таком возбуждении, что забывал даже позавтракать.