Джинни уперла руки-в-боки и, поджав рот, прикусила край губы; её глаза очертили круг, прежде чем она наконец-то выдала:
— Спасибо, ты прав, мне не стоит вести себя как идиотка из-за какого-то пуффиндуйца!
А потом она сделала кое-что неожиданное — обняла.
На секунду он замер, чувствуя растерянность, но быстро сориентировался и обнял в ответ. Джинни снова выросла; не будь они знакомы, он бы никогда не подумал, что она только закончила второй курс. Третий или даже четвёртый — да, но не второй. Или, может, причина в их долгом знакомстве? Он так к ней привык, что возраст стерся с её лица?
Она ростом около пяти футов, всегда бросалась в глаза на фоне низких соседок и гармонично смотрелась в компании старшекурсников, братьев и их друзей. Она отлично подходит ему по росту, ведь и сам он всегда выделялся среди сверстников; даже в теле Ригеля он снова был самым высоким. Хотя он стал всё чаще замечать свои черты в отражении зеркала, его душа меняет это тело под себя медленно, но верно; Том становился собой.
— Э-эм, Реддл, ты не думаешь, что наши обнимашки как-то затянулись? — пробубнила Джинни ему в шею, от чего по телу пробежала лёгкая дрожь щекотки.
— М-м, как насчёт нет? — в шутку спросил он, ещё крепче обнимая Джинни, прижимаясь холодными руками к её бокам и к тонкой полосе кожи, не прикрытой майкой.
Джинни громко, очень громко взвизгнула прямо ему на ухо и ногтями вцепилась в его руки.
— Реддл, дементора тебе в любовники! Какого лысого дракона ты творишь?! — прошипела Джинни. — А-а-а, гриндилоу, тебя заколи! Что не так с твоими руками?!
Поток брани Джинни был так же обширен, как и у бродяг с Лютного; от её раскрасневшегося взъерошенного вида он просто не мог не расхохотаться. Джинни, рассвирепевшая от такого, пуще прежнего принялась лупить его по спине, продолжая сквернословить.
— Джиневра. Молли. Уизли! Это что за выражения?!
Джинни так и замерла с поднятой для удара рукой и с открытым ртом; она медленно повернулась, с трудом сглатывая в мигом пересохшем горле.
— М-мама? — тихо проблеяла она, растеряв весь пыл и воинственность. — Э-это он виноват! — тут же перевела она стрелки на него.
— Живо полоть грядки, юная леди, а после, когда вернётся отец, мы вместе поговорим на тему того, как должен говорить воспитанный и культурный человек.
— Да, мам.
***
Утро не задалось. Он проснулся от какого-то раздражающего шипения в голове, словно кто-то в его сознании неустанно говорил, говорил и говорил, и это было так неприятно, что казалось, будто кто-то скребёт гвоздём по стеклу. Мысли путались, и он не мог понять, откуда берётся этот шум. В результате, проснувшись, он чувствовал себя ужасно, и его настроение было соответствующим. Пока он умывался, в зеркале его встретило измождённое отражение: тёмные круги под глазами выдавали бессонные ночи, а склеры глаз были испещрены красными лопнувшими сосудами. Каждый взгляд на себя вызывал лишь разочарование. Кожа выглядела бледной, почти сероватой, и вены на ней проступали более явно, чем обычно, как будто его организм сигнализировал о том, что он на грани. Он грубо провёл ладонями по лицу и с неприязнью процедил:
— Красавец.
Умывшись ледяной водой, он почувствовал, как немного приходит в себя, и цвет лица стал чуть более здоровым, но это не сделало его привлекательнее. Он взглянул на свои волосы, которые торчали в разные стороны, как будто он долго и упорно тер о них полукнижка Грейнджер. Он вздохнул, стараясь привести себя в порядок, но это было тем ещё испытанием. Его выводило из себя буквально всё. Одевшись в чёрные джинсы и свободную футболку, он снова оглядел себя оценивающим взглядом. Внешне он выглядел аккуратно, но красные глаза всё равно выдавали его усталость.
"Может, никто и не заметит," — подумал он, но внутри всё равно оставалось чувство, что этот день будет таким же тяжёлым, как и ночь. Он вспомнил, как долго ворочался в постели, пытаясь уснуть, но навязчивый шёпот не умолкал в его голове. Каждое беспокойное мгновение только усугубляло состояние, и он не мог избавиться от ощущения, что за окном мир продолжает вращаться, а он застрял в этом бесконечном цикле.
Собравшись, он вышел из ванной и направился на кухню. Шум холодильника казался ему громким и навязчивым, а запах кофе, резкий и неприятный, который пил Перси, лишь добавлял ему раздражения. Том подошёл к столешнице и налил себе чашку такого же ужасного кофе, стараясь не думать о том, как сильно он нуждается в этом бодрящем напитке. "Лишь бы не уснуть," — мелькнула мысль, и он заставил себя сделать глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, но при этом приносит хоть какое-то облегчение.