Амбридж ненадолго отошла, и в это время Джинни заметила, как камин пыхнул, и резко всё стало как обычно; похоже, Гермиона применила чары. Жаба вернулась и села за свой стол, жестом указав Джинни: — Ну что ж, садитесь, — сказала она, показывая на маленький столик, покрытый кружевной скатертью, у которого она заранее поставила стул с прямой спинкой. На стол из шкафа переместился пергамент, и на лице жабы появилась настолько приторная улыбка, что у Джинни свело зубы, заставив её лицо принять призабавнейшее выражение.
Джинни села, мысленно обещая себе проклясть братца чем-то очень раздражающим, ведь ей после входа в эту обитель кислотно-розового ада и общения с этой мымрой нужен будет обливейт! И то не факт, что после у неё не появится стойкая непереносимость розового.
— Вы меня слушаете, мисс Уизли? — сладко протянула Амбридж, но лицо её выражало сильное возмущение и негодование тем, что её открыто игнорируют.
— Нет, — коротко и прямо ответила Джинни, одаряя женщину милой улыбкой с не меньшей сладостью, что и у той.
— Что братья, что сестра! Никаких манер, да и что с вас взять?! Вас Уизли столько развелось, что не мудрено, что вы, мисс Уизли, такая невоспитанная хабалка, — презрительно воскликнула Амбридж.
— А вы, значит, пример воспитанной дамы? Вы просто бесполезная министерская шавка, которую сослали в Хогвартс; наверняка, вы уже успели достать даже министра? — плечи Джинни дрожали от переполняющего её гнева, а Амбридж, пытаясь что-то проквакать, лишь будила в ней ещё большее желание выдавить её мелкие злобные глазки.
— А во-вторых, не смейте говорить что-либо о моей семье! У меня замечательные братья и прекрасные родители, и я не намерена оказывать уважение кому-то подобному вам! Мерзкая, завистливая, розовая жаба! — оперевшись руками о стол, сквозь оскал процедила Джинни.
— Мисс Уизли, вы забываетесь! Вы говорите не просто с кем-то из Хогвартса, вы говорите с представителем Министерства!
— Да хоть с Волан-де-Мортом, хотя я с большим удовольствием пообщалась бы с этим упырём, чем с вами!
— Его нет! — взвизгнула Амбридж, подскакивая со стула; её выпуклые глаза сузились! — Бери перо и пиши: «Я вульгарная лгунья»!
— А вы потасканная жизнью злобная стерва, единственное счастье которой в издевательствах над другими! — между Джинни и Амбридж пробежали искры взаимной ненависти, но сигнала пока не было, и поэтому она терпела.
Чёрное перо, длинное и тонкое, с необычно острым кончиком, было тем, за чем ходила эта... Розовая. Джинни знала его цели и функции, поэтому, стиснув зубы, улыбнулась Амбридж, не желая доставлять этой стерве ни секунды удовольствия своей гримасой боли.
Джинни с особым остервенением выводила слова на пергаменте; её взгляд не отрывался от Амбридж, она представляла, как эти слова выявятся на её глупом лице. Слова появлялись на пергаменте, написанные ярко-красным, её кровью. Те же слова возникли и на тыльной стороне её правой руки, будто проведённые скальпелем; ей не нужно было смотреть на руку, чтобы знать, что там остались лишь розовые следы от мгновенно заживших ран. Она выводила на пергаменте эти слова, выводила, раз за разом невидимый скальпель вырезал эти слова на её коже, которая потом затягивалась, но только до того момента, как он опять касался пером пергамента. И этот бесконечный круг боли сопровождался улыбкой, от которой глаз Амбридж дергался, и она визгливо повторяла: «продолжай, продолжай...», и Джинни продолжала. Пока Амбридж не приказала ей остановиться и подойти.
Правую кисть Джинни сильно саднило. Опустив на неё взгляд, она увидела, что надрезы затянулись, но кожа всюду красная и воспалённая.
— Дайте руку, — промолвила профессор Амбридж с таким самодовольством и злорадством, что ей хотелось её удавить или приложить её жабьей мордой об стол.