-Онатас, оставь нас, - сказал вдруг Шакийор, не открывая глаз.
Онатас зачем-то кивнул и послушно удалился. Этайн стало в высшей степени неловко наедине с этим странным человеком.
-Не волнуйся, я не ем гостей, - ухмыльнулся он. – Нет желания с кем-либо говорить. Духи говорили мне о нескольких посвященных, и, судя по описанию – ты одна из них.
-Почему ты не желаешь говорить со своим племенем? Они ждут тебя и все также верят в тебя. Думаю, в такие времена следует быть всем вместе, - спросила воительница так, будто была знакома с друидом долгие годы.
Шакийора такой выпад немного напряг и вывел их транса. Кочевник открыл глаза. Какой-то желтый, ореховый цвет глаз скорее отталкивал, и живо напомнил Этайн охоту на скимнов. И сейчас эти глаза внимательно изучали ее.
-Да что ты можешь знать, - грубоватым, низким голосом начал он. – Не меня они ждут и не в меня они верят, а в чудовище, в которое меня научили превращаться джинны. Не более того. Тебе неведомо, как это, после каждого перевоплощения чувствовать привкус человеческой крови во рту.
-Ты прав, не знаю, - осторожно продолжала Этайн. – Но у каждого из нас свое бремя.
-Мне доложили, что ты из рода Амона. Может, нас действительно двое из кочевников потому, что у нас разные тяжелые ноши, но конечная цель одна…
-Объединение всех сил пустыни, - закончила мысль воительница.
-С кем-кем, но с лавовым Орденом я не объединюсь… Но и выступать против них… Странно говорить, но боюсь, - друид вновь прикрыл глаза, будто от истощения.
Этайн почувствовала сильный приток крови к лицу. Главное, не выдать себя. Ни в коем случае.
-Что с тобой? – как можно более нейтрально, вкрадчиво спросила она.
-Они увели моего брата… Моего маленького брата. И отец позволил им это сделать. У них нет ничего святого. Забирают детей, лишают их прошлого, вверяя настоящее до самой смерти – пожизненное служение Ордену…
Этайн старалась не дышать.
-Разве можно назвать моего отца потомком великого Кайора, что основал род? Довести нас до такого состояния, чтобы за перемирие заплатить такую цену… И я не мог, ничего не мог сделать тогда – едва исполнилось шесть лет. Оставалось стоять и смотреть, - Шакийор снова открыл глаза и смотрел куда-то в стену. Казалось, что загорелись желтые огоньки. – И эти люди в черных одеяниях забрали Никайора. До сих пор не знаю, жив ли он вообще… Мне кажется, что я до сих пор в состоянии того бессилия, детской беспомощности. Силу ощущаю, только превращаясь в зверя. А так – я никто.
Этайн очень хотелось сказать, что с братом все в порядке, что он ей лучший друг, но вот как это сказать?.. Поддержать таким образом – значит раскрыть себя и с грохотом провалиться, во всех отношениях. Быть может, раскрыться нужно будет, но только не сейчас, это точно.
Сейчас же она сама прониклась ненавистью к Ордену. Мало кто ведь знал своих родителей из ее сокурсников-воинов, лекарей, книжников… Воспитанница вспомнила, как они с Линаром и Никайором завидовали Хамиду, что он, пусть под строгим присмотром, но отправляется с орденским караваном навестить родителей. Они же ничего не знали о своем происхождении, и только сейчас, благодаря джинну, начинает что-то открываться для нее. Как это жестоко, на самом деле – лишить прошлого, лишить любви родных, вместо этого с раннего детства прививая идеалы Ордена, муштруя покорных, становящихся к зрелым годам хладнокровных индивидов. Отца и мать заменяют безликие идеалы, сплетающиеся в формальное «Эль-Хэммам».
-Чувство беспомощности мне знакомо, равно как и ощущение потери. Род Амона перебит мародерами. Выживших осталось мало. Но это не значит, что нужно отгородиться от всех и оставаться один на один с унылыми мыслями. Человеку нужен человек. Тем более, сейчас - не следует долго быть одному. Люди сходят с ума, и ты наверняка знаешь, в чем дело, - Этайн решила поддержать главу рода таким, более безопасным способом.
Шакийор молча выслушал, затем медленно перевел взгляд со стены на девушку и спросил:
-Как твое имя? Мне докладывали, но я не запоминаю имен с первого раза.
-Нефер.
-Красивое имя. Куда направляешься, Нефер?