— Что с боссом?
— Ничего серьёзного. — Доктор Петружка коснулся поля федоры и пошёл прочь.
Возможно, врач он хороший. Раз он пользует президента, ему стоит быть хорошим врачом. Но как политик он провалился бы. Он совершенно никудышный лжец.
Тогда, вместо того, чтобы направиться к себе в кабинет, Чарли пошёл к Винсу Скрябину. Молотка он спросил о том же, о чём спрашивал доктора.
— Что стряслось с боссом?
Скрябин бросил на него взгляд в стиле "И ты, Брут?".
— Ничего особенного.
Чарли остался на месте, скрестив руки. В кои-то веки Скрябину не удалось его переждать.
— Ну, ладно! — В голосе Молотка слышалось нетерпение. — Посреди ночи он спустился с головной болью. Он принял аспирин, но не помогло. Бетти уговорила его вызвать врача.
— Хорошо, хоть кто-то смог! Что сказал Петружка?
— Что у него головная боль. Что давление пониженное, но он и не юноша. — Скрябин оскалился в чём-то, что никак не походило на улыбку. — Среди нас тут уже никто не юноша.
Поскольку у Чарли на макушке уже появилась залысина и начали седеть виски, он вряд ли смог бы назвать Молотка лжецом.
— Он что-нибудь сделал, помимо измерения давления?
— Дал ему снотворное. И сказал вызвать его снова, если, когда он проснётся, улучшения не будет. — Скрябин вновь оскалился. На этот раз он даже не пытался улыбаться. Кот, имеющий такой вид, был бы на грани того, чтобы укусить. — Никому об этом ни слова. Не нужно было этого вам говорить, но я всё равно говорю.
— Вы же знаете, что я даже когда надуваю пузыри из жвачки, ими не хлопаю, — сказал Чарли. — Разве я рассказал всему миру об уране?
— Если народ начнёт обсуждать здоровье босса, вы улетите на небеса быстрее, чем если бы под вами взорвалась какая шутиха, вроде атомной бомбы.
Скрябин отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
Чарли медленно прошёл в свой кабинет. Ему следовало работать над речью насчёт высокой производительности общественных ферм и о том, как все те, кто на них работают, чувствуют себя одной большой счастливой семьёй. Разумеется это брехня, но это знакомая политическая брехня. Он не мог заставить себя беспокоиться о подобных вещах. Срок сдачи ещё через два дня, и ему было о чём подумать.
Порой, сигара — это всего лишь сигара. Порой, головная боль — это тоже, всего лишь головная боль. Порой, это означает, что у вас удар. Дядя Чарли жаловался на головную боль прямо перед тем, как потерять сознание. Через два дня он умер.
Джо Стил не умер. Чуть позже днём он спустился вниз. Если он и выглядел бледным и одышливым, что ж, возможно, действие снотворного ещё не прошло. Им же можно было объяснить и то, как он заговаривался, произнося некоторые слова. Но его шестерёнки ещё вращались — он спросил Чарли, как продвигается работа над речью.
— Всё будет готово, когда оно вам потребуется, господин президент, — ответил Чарли.
— Разумеется, будет. — Джо Стил даже моргнул от мысли, что Чарли мог предположить какой-то иной вариант. Удар там или нет, снотворное или нет, но он всё ещё представлял собой постаревшую версию самого себя.
К тому времени, когда ему надо было дать эту речь, он уже был прежней версией себя. Он никогда не был прекрасным декламатором. Но он всегда хорошо справлялся со своей работой, справился и на этот раз. За закрытой дверью своего кабинета Чарли выдохнул от облегчения. Когда-нибудь тревога не окажется ложной. В этот раз оказалась.
XXVI
Дни в Белом Доме могли идти один за другим; Чарли мог обернуться и попытаться вспомнить, чем занимался, но лишь для того, чтобы осознать, что не имеет об этом никакого представления. Иногда он поднимал голову, думая, что прошла пара дней, взглянуть на календарь и увидеть, что прошло три недели. Куда подевались все эти дни? Чем он таким занимался, пока они проскальзывали сквозь его пальцы?
Он заметил Рождество 1951 года — это время он провёл с семьёй. Однако наступление 1952 года он заметил лишь, когда срывал целлофан с календаря, который клерк Белого Дома оставил на его столе. Очередной год! Не просто очередной год, а очередной год выборов. Джо Стил уже проработал пять сроков. Как будто речь шла о пяти рюмках. Когда уже столько выпил, чего стоила ещё одна?
— Значит, он снова будет выдвигаться? — спросила Эсфирь, когда Чарли вернулся домой с ошеломляющей новостью о том, что 1952 год, таки, наступил.
— Не вижу ни одного признака, что не будет, — ответил Чарли. — Но знаешь, жизнь в нынешние времена — это самое странное, что мне приходилось делать?