— Когда я говорю на вашем языке, я ichiban baka gaijin. — Дети захихикали — он признал себя иностранцем глупее некуда, каковым и являлся. Под хихиканье Майк продолжал: — Но, когда вы говорите на моём языке — это вы ichiban baka gaijin.
Эти слова быстро заставили их замолчать. Они не привыкли думать о себе, как об иностранцах. У этого другого языка имелось своё место рождения, и над этой мыслью им ещё надо было поработать.
— Каждый раз, когда я говорю по-японски, я стараюсь делать это лучше, — сказал Майк. — Вам также следует каждый раз стараться говорить по-английски лучше.
Он учил их касаться кончиками языков задней стороны передних зубов, чтобы произносить звук «л», и просовывать языки между верхними и нижними зубами для произношения звука «th». Поскольку все эти звуки он произносил с детства, то и показывать у него получалось лучше, чем у Мидори Йанаи. Для неё эти звуки были такими же иностранными, как и для детей.
Он продолжил заниматься с ними речевыми упражнениями, дабы они слышали, как звучит речь носителя языка. Затем он перешёл к вопросам по-английски. Мальчик поднял руку. Майк кивнул ему.
— Почему в английском глагол ставится не в конце? — спросил он.
— А почему в японском он ставится в конце? — переспросил Майк.
Мальчик моргнул; для него это было естественно, как вода для рыбы. Майк продолжил:
— Не знаю, почему. Почему, я не знаю. — Он ухмыльнулся. Дети лишь хмурились. До словесных игр в английском он ещё не добрался. Поэтому Майк продолжил: — Однако в японском неправильно ставить глагол в середину. В английском неправильно ставить глагол в конце.
Так бывало не всегда, но они ещё только изучали правила. К исключениям они не готовы.
Из класса его проводили напевным: «Arigato gozaimasu, Sensei-san!». Пока уроки не закончились, он убивал время в Вакамацу. Затем он направился обратно в школу встретить Мидори.
— Спасибо, — сказала она ему. — Думаю, сегодня прошло неплохо.
— Хорошо, я тоже так решил, но тебе лучше знать.
Майк не стал обнимать её или целовать. В этих местах мужчины не демонстрируют на публике свою привязанность к женщинам. Подобные вещи уже встречаются среди молодёжи, которая подражает американцам, виденным ими лично или в кино, но Мидори вела себя согласно тем правилам, в которых выросла. Майк не давил, что являлось одной из причин, почему они сошлись.
После этого они вместе гуляли, чинно, без прикосновений, затем отправились в ресторан. Он оказался получше обычной забегаловки, но до шикарного не дотягивал. Она заказала тонкацу — свиную отбивную в панировке, нарезанную небольшими ломтиками с густым острым соусом. Он заказал тарелку ishikari nabe. Это был японский вариант похлёбки из лосося, от которого он уже научился получать удовольствие.
Поев, они отправились в её крошечную квартирку. Здание построили после Японской войны. Оно было построено из кирпича и бетона, а не из дерева и бумаги.
— Я лишь боюсь, — говорила Мидори, — что оно не устоит во время землетрясения.
После прибытия в Японию Майк пережил несколько штук. Ему не встречались достаточно сильные, чтобы разрушать здания, но он знал, что здесь они бывали.
— Я тоже надеюсь, что оно выстоит, — сказал он.
Что ещё он мог сказать?
Квартира была больше тюремной камеры, но ненамного. Майка это свело бы с ума. Мидори восприняла это как должное. Она максимально использовала имеющееся у неё пространство, не захламляя его, и следила за тем, чтобы всё находилось на своих местах, если она этим не пользовалась.
У неё даже кровати не было. У неё имелись матрасы-футоны. Япошки пользовались ими уже целую вечность. Помещения здесь были устланы футоном самой различной длины и ширины. Если сложить друг на друга пару-тройку штук, то выходило весьма неплохо, когда хотелось немного пошалить.
На закате, ленивый и довольный Майк произнёс:
— Ты прекрасна, ты в курсе?
Он попытался повторить эту же фразу по-японски.
— Я тоже счастлива с тобой, — сказала она. — Иногда мне кажется, что мне не следует, но я счастлива.
— Не следует? Это как? Из-за того, что я — американец?
— Hai. — Она кивнула. — Мне жаль. Мне так жаль, но это правда. Ты хороший человек, но ты gaijin. Ты не можешь устроиться здесь до конца оставшейся жизни.
В этом она была права. Рано или поздно — скорее, рано, поскольку ему было уже хорошо за пятьдесят — его выставят из армии и отправят кораблём домой. И там он столкнётся со всеми нехорошими вариантами, от которых спрятался в 1946 году, не сняв форму. Монтана? Нью-Мексико? Вайоминг? Колорадо? Журналист? Лесоруб? Человекоруб? Вернуться на восток с риском, что гбровцы снова его примут, и на этот раз, наверняка, на пожизненное?