Он обходил пациентов одного за другим, делая все возможное, чтобы облегчить их состояние, и с удивлением осознавая, что все это для него совершенно внове. Крики больных, хотя и до некоторой степени приглушенные «шлемом» и лицевым щитком, были все равно хорошо слышны, эхом отражаясь от старых каменных стен и уносясь под потолок церкви. К ним примешивался звук его собственного затрудненного дыхания, создавая звуковой фон этого ада внутри его «скафандра».
Стивен обнаружил, что испытывает облегчение от того, что большинство пациентов находятся в коме или в полубессознательном состоянии, потому что подозревал, что произносить слова уверения и ободрения будет выше его сил. Он испытывал жалость и сострадание вперемешку с отвращением, которое переполняло его. Больше всего на свете ему хотелось все бросить и сбежать.
Это ощущение принесло с собой чувство вины. Он всегда понимал, что ему далеко до Матери Терезы, но это… это было нечто иное. Стивен переключился на автопилот, что было единственным способом выдержать это дежурство до конца. Он убирал кровь и рвотные массы, менял испачканные мочой и калом белье и одежду, не позволяя себе слишком задумываться об этом. Работу нужно было сделать, и он делал ее — и точка.
Время от времени Стивен украдкой бросал взгляды на Кейт и других медсестер, видя, что они демонстрируют куда больше заботы и сострадания. Кэролайн, для которой эта работа была такой же непривычной, как и для него, действовала, на его взгляд, как профессионал. Стивену же страшно досаждали собственные мысли, и у него было ужасное подозрение, что медсестрам и в голову не приходит то, о чем думает он. По его мнению, медсестры и Кэролайн испытывали истинное сострадание к больным, тогда как сам он действовал словно робот, запрограммированный перенести яйца из одной корзины в другую, не разбив.
Стивен проработал пять часов с одним двадцатиминутным перерывом, и наконец его дежурство закончилось. Помещение он покинул последним, потому что был единственным мужчиной в этой смене, а в душевой не было перегородок. Когда наконец пришла его очередь, он очень долго простоял под душем, упершись головой в стенку, постепенно успокаиваясь от ощущения чистой теплой воды, струившейся по коже. Он отчаянно пытался примириться с тем, что увидел сегодня, — и с собственными чувствами.
— Вы хорошо справились, — сказала Кейт, когда он наконец вышел с «чистой» стороны шлюза. — И вы тоже, Кэролайн, но вы тут уже, можно сказать, тертый калач.
— Спасибо, — тихо отозвалась Кэролайн. Она проработала сегодня десять часов и выглядела измученной.
— Ну, я собираюсь домой, на встречу с моим другом джин-тоником, — улыбнулась Кейт, надевая пальто. — Увидимся завтра, Кэролайн?
— Я приду.
— Приятно было познакомиться, Стивен. Спасибо за помощь.
— Я тоже рад познакомиться, но от меня, кажется, было мало толку…
Они обменялись рукопожатием, и Кейт вышла, не оглянувшись.
— Она хорошая, — сказала Кэролайн.
Стивен кивнул.
Выходя из ворот церкви, он увидел машину «скорой помощи» и посторонился, пропуская санитаров в спецкостюмах, несущих носилки. Кэролайн проследила, чтобы дежурные медсестры встретили нового пациента, затем вслед за Стивеном шагнула в холодный ночной воздух.
— Где вы собираетесь поесть? — спросила она.
— Перекушу в гостиничном буфете, — ответил Стивен. — Я не очень голоден.
— Я точно так же себя чувствовала после первого дежурства. Вам нужно поесть. Предлагаю сделать нам обоим омлет. Согласны?
— Звучит заманчиво, — отозвался Стивен, хотя на самом деле больше нуждался в компании, чем в еде, поскольку совершенно не был готов остаться наедине со своими мыслями.
Дом Кэролайн находился в новом микрорайоне и тылом выходил на железную дорогу, о чем Стивен узнал, когда мимо по насыпи проехал пригородный поезд.
— Мой собственный состав, — пошутила Кэролайн, ища в сумочке ключи. — Входите.
Стивен шагнул в теплый дом, где успокаивающе гудело центральное отопление, и гостиная мгновенно превратилась в уютное убежище от внешнего мира, когда включили свет и задернули шторы.