– Подойдите ко мне.
Михаил насупился, но сделал пару шагов к стулу, на котором сидела гостья. Глория встала и поманила его пальцем.
– Наклонитесь…
Она что-то прошептала ему на ухо. Хозяин дома побагровел, затем краска стремительно схлынула с его щек, он отшатнулся и дико покосился на «журналиста». Тот молча развел руками.
– Это все, – подытожила Глория. – Проводите нас, господин Кольцов…
Москва
Между тем в мансардном этаже, где были расположены мастерские художников, разыгрывалась собственная драма.
Артынов нагрянул к Рафику, который смиренно дописывал натюрморт с букетом лиловых хризантем. Рядом с вазой, в которой стоял букет, он изобразил раскрытый томик стихов… в память об Алине Кольцовой.
Громкие шаги за дверью заставили его поднять голову и оторваться от работы. В мастерскую, сжимая кулаки, ворвался Артынов. Рафик аж пригнулся.
– Чего тебе?
У Артынова в глазах прыгали бесы, скулы ходили ходуном, губы были закушены.
– Где «Джоконда»? – рявкнул художник. – Что ты с ней сделал? Признавайся, скотина, или я придушу тебя! Вот этими руками! Вздумал обокрасть меня? Чертов клоун!
Он потрясал перед носом Рафика своими кулачищами, готовый в любой момент пустить их в ход.
– Ну?!!
– Окстись, Сема… – пролепетал клоун. – Я понятия не имею, где картина. Я не вор!
– Разве не ты грозился уничтожить полотно?
– Я… но… ты же сам сказал, что я не доберусь до него… вот я и не добрался.
– Лжешь!
Рафик понимал, что Артынов имеет основания подозревать его в краже своей работы. И начал оправдываться.
– Я не брал картины, Сема… клянусь. Она… ее…
– Что ты мямлишь, придурок? Отдай мне «Джоконду», и я оставлю тебя в покое. Иначе…
Он занес над головой Рафика кулак, тот согнулся в три погибели, закрылся руками и зажмурился. Его недавнее геройство, его напускная бравада испарились. Он боялся побоев, боялся боли. Боялся, что Артынов прикончит его, как того черного петуха, найденного в кастрюле. Отрежет ему голову и окропит его кровью чистый холст. Чтобы создать новый заколдованный образ взамен похищенного.
– А-а-аааа-аа! – завопил Рафик. – Отстань от меня… дьявол! Изыди!
В этот миг он остро пожалел, что не держит в мастерской святых икон и не носит на груди серебряного крестика. Он вообще был не религиозен.
– Прочь, сатана! – неистово вскрикивал он, пригибаясь все ниже. – Низринься в пекло! В ад! В преисподнюю!
Артынов от таких слов оторопел и опустил кулаки.
– Ты совсем рехнулся? – свирепо осведомился он. – Или дурачишь меня?
– Прочь, Вельзевул! Исчезни! Сгинь в геенне огненной!
– Заткнись, идиот.
– Убирайся…
– Тебе лечиться надо, – осклабился Артынов, остывая. – Может, санитаров вызвать? Твое место в психушке, клоун.
Обезглавленный черный петух, обнаруженный в мастерской бывшего приятеля, произвел на Рафика неизгладимое впечатление и проложил четкую границу между прошлым и нынешним его отношением к Артынову. Теперь Рафик не сомневался, что сосед продал душу нечистому.
– Савонаролы{Джироламо Савонарола (1452–1498) – монах_доминиканец, проповедовал аскетизм, призывал к покаянию, беспощадно преследовал всякое проявление «язычества», организовывал сожжение произведений искусства.} на тебя нет, ирод, – простонал он, оседая на пол. – Он бы тебе показал, почем фунт лиха. Боттичелли не зря побросал свои картины с обнаженной натурой в огонь! Одна «Венера» осталась. Чудом уцелела.
– Что ты несешь?
Упоминание Савонаролы заставило Артынова задуматься. Одержимый идеей всеобщего покаяния и скорого конца света, этот монах устраивал «очистительные» костры, в которых сжигались предметы искусства и роскоши. Его проповеди посеяли смятение в сердцах жителей Флоренции. Город веселья и вечного праздника заполыхал религиозными пожарищами.
Боттичелли действительно уничтожил свои работы, где изобразил обнаженных женщин. Но Артынов не собирался в этом брать с него пример.
– Уж не вообразил ли ты себя Савонаролой, клоун? – склонился он над Рафиком. – Тогда вспомни, чем тот закончил. Его спалили живьем его же сторонники! На площади перед Синьорией.
– Подумай лучше о себе, – осмелел клоун. – Кем ты себя вообразил? Новым Боттичелли? Думаешь, он добавлял в краски алхимическую субстанцию, оживляющую созданные им образы? А потом испугался собственных творений и бросил картины в костер?
– Он поступил глупо.
– У тебя мания величия, Сема. Спустись с небес на землю. У Боттичелли был брат-недотепа, по имени Симоне. Не потому ли ты вместо Семена стал Симоном?
Артынов только вздохнул и провел руками по лицу, словно снимая незримую пелену.