Глава 29
Черный Лог
После Москвы деревня с ее неторопливой размеренностью и успокоительной тишиной показалась Глории землей обетованной.
Проснувшись утром, она позавтракала испеченными Сантой оладьями и спустилась в мастерскую. Семь медных кувшинов напомнили ей сон, в котором мраморная женщина переливала воду из серебряного сосуда в золотой.
– Вода – символ подсознания человека, – подсказал ей карлик. – Нет ничего сверхъестественного в том, что…
Он замолчал и показал ей на картину, где царь Соломон встречает царицу Савскую.
– Здесь они неразлучны, – догадалась Глория.
– В некотором роде.
Карлик недоговаривал, оставляя простор для ее собственных выводов.
Она подошла к кувшину с эмалевой вставкой в виде шута. Казалось, бубенчики на его двурогом колпаке тихонько позванивают. Динь-динь…
– Паяц, – произнесла она, вслушиваясь в это слово, звонкое и хлесткое, словно удар плетью.
– Динь-динь… – отозвался кувшин.
– Мне послышалось? – спросила она и повернулась к карлику. Но на том месте, где он сидел, никого не оказалось.
Глория задумалась. Зачем она вмешивается в чью-то игру? В чей-то, пусть и зловещий, замысел? Может, ею движет не сострадание, не желание помочь, а глупая ревность? Ей просто нужно удержать Лаврова?
– К вам посетитель, Глория Артуровна, – торжественно провозгласил Санта. – Пашка Майданов. Пускать бандита?
Она так погрузилась в размышления, что не слышала, как он вошел.
– Он не бандит, Санта. У него горе. Сестра погибла.
Слуга на секунду смешался. Однако негодование по поводу Павла взяло верх над сочувствием.
– То ж не родная сестра, – возразил великан. – Они почти не общались. Барышня в Москве жила, Пашка на заработках пропадал.
– Что, в деревне уже сплетничают об этом?
– Обсуждают, – степенно пригладил бороду Санта. – Так звать злодея или гнать?
– Конечно, звать. Я через минуту поднимусь в каминный зал.
– Моя бы воля… – слуга с досадой махнул рукой, но отправился исполнять повеление.
Когда Глория открыла дверь в зал, Павел уже прохаживался там, разглядывая картины на стенах.
– Настоящие? – спросил он после обмена приветствиями.
– Подлинники, – кивнула она. – Бывший хозяин заказывал.
– Сестра тоже картины любила. Помните, вы спрашивали, кому она позировала для портрета? Я узнал. Одному художнику, Артынову. Я на похоронах слышал. Про него разное говорят. Та девушка, что раньше была его натурщицей, тоже умерла. Выбросилась из окна.
– Печально.
– Говорят, картины Артынова заколдованные. Те, кто на них изображен, плохо кончают.
– Ты в это веришь?
– А во что мне верить? В роковое стечение обстоятельств?
Гибель Алины оттеснила на второй план влюбленность молодого человека в «знахарку», как он про себя продолжал называть Глорию. Он словно забыл о своих пылких признаниях, полностью поглощенный непоправимостью смерти. В его разуме эти две вещи не уживались.
– Ты считаешь Артынова виноватым?
– Я слышал, он не гнушается черной магии, – насупился Павел. – С таким человеком лучше было не связываться.
– Ты веришь в магию?
– Раньше не верил, но теперь… не знаю, что и думать. Мне трудно судить. Хотел поговорить с Михаилом, мужем сестры… только он как будто сам не свой. Шок и все такое, но…
– Что «но»?
– Скользкий он, дерганный… будто гложет его что-то.
Глядя на Павла, Глория ощутила исходящую от него угрозу. Его приятное лицо внезапно побледнело и застыло в неподвижной гримасе: рот растянут до ушей, брови торчком, а нос большой и красный.
– О, нет… – вырвалось у нее.
– Да! – решительно возразил молодой человек. – Я к нему присматривался, пытался понять…
Его возражение относилось к Кольцову, тогда как восклицание Глории касалось самого Павла. Однако эти «нет» и «да» совпали по глубоко скрытому смыслу. А смысл заключался в том, что на лице парня Глория увидела маску шута…
Москва
– Покажи мне фотографии, – потребовала Эмилия. – Я хочу их увидеть, прежде чем начнется сеанс.
– Думаешь, я блефую? – ухмыльнулся Артынов. – Я же не идиот, милая.
Он ожидал чего-то подобного и подготовился. Взял со стеллажа большой конверт со снимками и протянул ей.
Она высыпала содержимое на стол, закрыла глаза и застонала. Черно-белые и цветные фото запечатлели ее в самых вульгарных и вызывающих позах, голую и полуодетую, то с распущенными, словно у Марии Магдалины, волосами, то в шляпке, составляющей единственную деталь ее туалета.
– Какой я была дурой, – выдавила она, сдерживая слезы досады. – Какой беспечной дурой!