– Полагаешь, ты поумнела?
Артынов нарочно дразнил Эми, выводил ее из себя. В гневе женщина становится желаннее. Она пышет жаром, от нее летят искры, которые зажигают и его.
– Ты у меня в руках, – с удовольствием заявил он, доставая с полки второй конверт, вытаскивая оттуда снимки и раскрывая их веером. – Твой муж не подозревает, какой ты можешь быть соблазнительной. Я открою ему тебя с неожиданной стороны. Ты ведь, небось, прикидываешься невинной овечкой? Смиренной женой, которая отдается только в супружеской постели. Твой Метелкин знает, какая у тебя была бурная молодость?
Она молча сидела и смотрела, как он размахивает веером, составленным из ее позора. Грехи молодости. Куда от них денешься?
– Где пленки?
– В надежном месте, – улыбался художник. – Ты получишь их после того, как я окончу портрет.
– Скотина!
– Ну-ну, полегче… я ведь не тащил тебя сюда силой. Сама пришла.
– Ты меня вынудил.
– Не обольщайся. В тебе все еще теплится страсть, которую я разжег. Разве нет? Раздевайся и садись вон туда, – он показал на кресло, в котором позировала Алина. – Мы зря теряем время.
– Сколько это продлится?
– Я быстро работаю, – похвалился Артынов. – За три-четыре сеанса управимся. Если ты не станешь чинить мне препятствий.
Эмилия передернула плечами. В мастерской было холодно, так же, как и раньше. Мансарду не утеплили, а электрический камин художник не включал.
– Я замерзла, – пожаловалась она, не спеша снимать одежду. – Могу простудиться.
Артынов смерил ее оценивающим взглядом. Шерстяная юбка, джемпер, высокие сапоги на точеных икрах. По-своему хороша, не хуже, чем в те далекие годы, когда ее сковывали стыд и неопытность. Пожалуй, лучшей модели ему не найти. Он не ошибся в выборе. Собственно, выбор был предопределен. Быть может, еще Врубелем.
– Кофе будешь? – предложил художник.
– Нет.
– Глоток коньяка для храбрости?
– Не хочется.
Эмилия получила от Лаврова четкие инструкции: в мастерской по возможности ни к чему без надобности не прикасаться, ничего не есть и не пить. Даже воды.
– Тогда приступим!
У Артынова руки чесались поскорее взяться за работу. А натурщица мялась, не торопилась раздеваться.
– Ладно, уговорила, – с этими словами он направился к камину. – Включим обогреватель. Кстати, зачем ты отрезала волосы?
– Пришлось. Думала навсегда покончить с прошлым, а оно догнало меня.
– Твое прошлое – это я, – напыщенно произнес Артынов. – И будущее тоже. Садись, мне не терпится начать.
– Какая же Джоконда без волос?
– Это мои проблемы. У меня отличная память, детка. Я смотрю на тебя и вижу, какой ты была десять лет назад.
От камина пошло тепло. Эмилия сняла джемпер, шелковую майку и замешкалась. Обнажаться полностью было неловко. Она вновь почувствовала себя юной и нетронутой в преддверии чего-то неведомого, жестокого и сладостного.
– Снимай все, – потребовал Артынов, занимая место у мольберта.
– И юбку?
– Юбку потом снимешь, – сухо рассмеялся он. – Если будет желание.
– Не будет!
Художник развеселился. Он ждал, глядя, как она снимает черный кружевной бюстгальтер и кладет его на спинку стула, где лежат ее вещи.
– М-ммм… я восхищен твоими формами. Они лучше, чем я мог надеяться. Годы пощадили твою красоту, Эми. Догадываешься почему? Ты еще должна послужить моему таланту.
Она покраснела. Ее кожу покрыли пупырышки. В мастерской воцарилось молчание. Было слышно, как топчется у мольберта Артынов и напряженно дышит натурщица. У нее стоял ком в горле, сердце колотилось.
– Не опускай глаза, детка, – скомандовал он. – Я должен видеть через них твою душу. И расправь плечи, выпрямись.
– Мне холодно…
– Ничего, скоро согреешься.
Он молниеносно набросал на холсте ее контур и взялся за кисти. Дело спорилось.
– Чего-то не хватает, – пробормотал художник, придирчиво поглядывая на Эми. – Я понял. Где накидка?
– Какая накидка?
– Ах, вон она висит! – Артынов показал натурщице на ручку кресла, в котором та сидела. – Возьми и надень на голову.
Эмилия повиновалась. Тонкое газовое покрывало щекотало ей плечи и спину, зато стало чуть-чуть теплее.
– Теперь хорошо… – удовлетворенно бормотал художник. – Теперь я вижу Джоконду. Я вижу больше, чем женщину, готовую отдаться… я вижу само вечное естество любви… алчное и ненасытное… пугающее в своей откровенно хищной сути…
Эмилия не заметила, как пролетели полтора часа. Ей показалось, что сеанс длился не больше двадцати минут. Она согрелась, как и обещал Артынов. Ей стало жарко. Ужасные мысли теснились у нее в голове, пока художник работал.