Восхищение, сожаление и горечь промелькнули в ее взгляде, устремленном на портрет в духе Леонардо. Здесь присутствовало знаменитое сфумато мастера, которое неизменно копировали подражатели, загадочная улыбка на устах дамы, сумеречная дымка и тревожное ожидание. Артынову удалось передать тайну Моны Лизы, не раскрывая ее.
Казалось, с изображенной на портрете женщиной можно заговорить и получить от нее ответ. Казалось, под ее челом теснятся высокие мысли, а в сердце бушуют низменные страсти. Она заключала в себе все противоречия и неразрешимую драму человека, в то же время не будучи человеком в том смысле, который люди вкладывают в это понятие.
– О-ооо… – выдохнула Светлана, не в силах отвести глаз от полотна.
– Она еще лучше, чем я мог представить… – прошептал Рафик. – Сема гений. Его нужно убить. Так не может дальше продолжаться.
Бывшая жена гения вздрогнула от таких слов, но не повернулась в его сторону.
– Вот почему они умирают, – бубнил Рафик, впившись ногтями в руку Светланы. Оба, захваченные магнетическими чарами картины, не чувствовали ничего, кроме оцепенения. Эмоционального и физического.
Сколько они простояли так, созерцая Джоконду, – минуту или четверть часа, – неизвестно. Первым очнулся Рафик. Он накинул обратно на холст бумажную ткань, и очарование Моны Лизы с лицом Эмилии начало рассеиваться.
– Вот почему они умирают, – повторил он, указывая пальцем на закрытую картину. – Образ совершенно необычаен. Сама жизнь не могла бы быть иной. Это омут. Это еще страшнее, чем Венера.
Светлана покачала головой. Шарф съехал с ее рыжего хохолка, щеки побагровели даже сквозь слой белил. Ей не хватало воздуха.
– Вы… выведи меня… отсюда…
– Погоди. Надо уничтожить полотно.
– Бесполезно…
– Ты права, – согласился Рафик. – Завтра Артынов напишет новую Джоконду. Не берусь вообразить, какой она окажется.
– Отпусти, больно, – попросила Светлана и посмотрела на свой локоть в руке Рафика.
– Ой, прости… – Он разжал пальцы и неловко сунул руку в карман безразмерного свитера. – Прости! – и добавил: – Его придется убить.
– Сему? Ты в своем уме?
– Флакончика я здесь не нашел, – забормотал Рафик. – Он носит его с собой. Я бы на его месте носил. Тьфу! Тьфу! – суеверно сплюнул художник. – Тьфу! С ним так просто не сладить. Капли он не отдаст.
– Не могу поверить, – качала головой Светлана. – Раньше Сема писал бездарно.
– Капли! Капли! Густые, как сироп, темные, как смола… без вкуса, без запаха…
– Какие еще капли? Что ты несешь, Рафик?
– Он продал свою душу…
Каждый из них отдался течению собственных мыслей. Светлана недоумевала, Грачев неистовствовал. Зависть, восторг, ревность, удивление, досада и ужас смешались в нем.
– Опять Эми, – вырвалось у декораторши. – Опять она!
– Его надо остановить…
– Неужели первая любовь не проходит? Но ведь… Сема не умеет любить.
– Я за жизнь Ложниковой теперь и копейки не дам, – кивал Рафик.
– Как он ее уговорил?
– Он очень опасен…
Глава 32
Артынов заканчивал работу над портретом Эмилии-Джоконды. Минули уже три сеанса. Это были мучительные для натурщицы часы, когда она изнемогала от желания и ненависти к художнику. Одно, как она убедилась, не исключает другого.
Однако Артынов, вопреки ожиданию, не прикасался к ней. Если он и удовлетворял свой любовный жар, то не с натурщицей, а с ее образом на полотне. Эмилия не могла бы объяснить, как это происходило. Она чувствовала, что между мастером и его творением существует обратная связь. Она ревновала Артынова к себе же, перенесенной на холст кистью и красками. Но то была иная Эмилия. Гораздо более соблазнительная, томная и пылкая, чем в жизни.
Стоило Артынову обратиться к модели с каким-либо словом, приблизиться или дотронуться до нее рукой, поправляя позу, как она вся вспыхивала. Уже раздеваясь, снимая с себя одежду – пальто, джемпер, бюстгальтер, – она приходила в смятение, и ее кровь волновалась. Потом она сидела перед художником – минуту, полчаса, час… и медленно поджаривалась на собственном огне. Самые смелые сцены разыгрывались в ее воображении, но не наяву.
Это был ее первый мужчина, и все, что она недополучила от него, Эми пыталась восполнить с другими. А может, Артынов дал ей слишком много? Теперь ей не хватало того, что раньше казалось порочным и грубым. Она бы, пожалуй, согласилась даже обрызгаться кровью черного петуха. Но Артынов ничего не предлагал ей. Он просто работал, так увлеченно, что будил в ней ревность к своему же портрету.