– Я запуталась, кто мне враг, кто друг, – ломала руки Эмилия. – Мне страшно!
Она зашагала вперед, поскользнулась и потеряла равновесие. Лавров успел подхватить ее, не дал упасть.
– Невозможно представить, что он мертв… – бормотала Эми, задыхаясь. – Невозможно. Картина тоже погибла. Вместе с ним…
– Не вместе, – поправил ее сыщик. – Порознь. Артынов был убит в мастерской, а Джоконда сгорела на пустыре.
Он поймал себя на том, что в сознании уравнял человека с портретом, и поразился ощущению вины. Словно он тоже убийца.
– Черт!
– Что с тобой? – покосилась на него Эми.
– Да так… накатило.
– Вдруг ко мне придут с вопросами? Что делать?
– Ни в чем не признавайся, – отрезал он. – Ни про сеансы, ни про шантаж. Авось Артынов тебя не обманул и компру не припрятал. А если припрятал, с таким рвением, как у наших пинкертонов, ее не обязательно найдут.
– Я бы хотела тебе верить…
– На самый крайний случай я готов подтвердить твое алиби, – добавил сыщик.
– Не вздумай! – вскинулась она. – Метелкин меня убьет!
– Кстати, вчера, когда ты вернулась, он был дома?
– В клубе. В бильярд заигрался. Потому и не встретил меня.
– В клубе? – задумчиво повторил Лавров. – Это меняет дело. Ты смело можешь твердить, что провела вечер у телевизора.
– Ты не представляешь, как я обрадовалась, что не застала его. Спокойно переоделась, помылась, выстирала одежду. Он явился поздно, сильно под мухой. Завалился спать, ничего не спрашивая. Утром еле встал.
– Почему он не брал трубку, когда ты ему звонила?
– Телефон в машине забыл. Валера жутко рассеянный.
– В каком клубе он играет в бильярд?
– В «Белом волке».
Метелкин мог следить за женой, ревновать и отправиться к Артынову выяснять отношения. Хотя… если бы они ссорились, Рафик бы проснулся. Значит, не ссорились. Все произошло тихо. Странно только, что художник не оказал сопротивления.
– Запомни, ты вчерашний вечер провела дома, – сказал сыщик.
Эмилия нервно кивнула.
– Вероятно, твои показания не понадобятся. Но надо быть готовой ко всему.
– Ты меня пугаешь… – зябко повела плечами она.
Лавров привлек ее к себе и поцеловал в холодный висок. Эми не загорелась, не откликнулась на его ласку. Она в самом деле была напугана.
Он же не ощутил ничего, кроме угрызений совести и разочарования. Неужели эта чужая женщина будила в нем неудержимую страсть? Сейчас она была рядом, а он оставался холоден, как снег.
– Прости, – извинился он, замедляя шаг. – Мне пора ехать.
Эмилия схватила его за руку и простонала:
– А я? Как мне теперь жить? Я боюсь, Рома! Сколько мне еще сидеть взаперти? Неделю, две? Сколько это может продолжаться?!
– В скором времени все разрешится. Как ты добралась сюда?
– На такси, – нервно ответила она. – Мне же нельзя за руль. Мне ничего нельзя!
– Если тебе вдруг позвонит Светлана Артынова и пригласит куда-нибудь поболтать или станет напрашиваться в гости, не соглашайся.
– Почему? Ты думаешь… Не может быть!..
– Мне правда пора ехать, – вздохнул Лавров. – Идем, я посажу тебя в такси.
Сегодня он должен еще успеть смотаться в дачный поселок, к Михаилу Кольцову. Судя по добытой информации, тот переживает свое горе в загородном доме…
Глава 36
Поселок Ягодки
После похорон Кольцов никак не мог прийти в себя. На тренировке он неловко упал, получил травму колена и на неделю вышел из строя. Отлеживаться поехал на природу. Если бы пострадала только нога, было бы полбеды. Но депрессия здесь, в доме, навалилось на него еще сильнее.
Похищенный из мастерской Артынова портрет Алины в образе Джоконды просто сводил его с ума. Ему повсюду мерещилась покойница: казалось, она следует за ним по пятам – из кухни в гостиную, из гостиной в спальню. По ночам она склонялась к его изголовью, смотрела на него, спящего… от чего он просыпался в холодном поту.
Хуже всего, что охранник взял на неделю отпуск, и Михаил остался один. Раньше ему не приходило в голову, что он может бояться чего-то в собственном доме. Он же не ребенок, не чувствительная барышня, чтобы обмирать от каждого шороха и вздрагивать от каждого скрипа.
«Меня отравили, – жаловалась Алина, стоило ему только взглянуть на портрет. – Лишили жизни подлым, коварным способом. Отомсти за меня, за нашу любовь, за нашего не родившегося ребенка. Ты должен, Миша! Ты должен…»
День проходил словно в бреду. Ночью спортсмену становилось совсем худо. Одолевали кошмары, в которых Кольцов будто бы просыпался, вставал и шел в кладовую, где висела картина. «Джоконда» встречала его упреками, поднималась со своего кресла, протягивала руки и обнимала мужа – крепко, горячо; жадно приникала к его губам, и он забывал, что между ними пролегла смерть, отдавался ее исступленным ласкам, которые иссушали его…