Живая Алина никогда не дарила ему такого невыносимого, такого сладостного наслаждения. За пределом смерти она обрела неиссякаемую чувственность и разжигала в нем неугасимый жар, который он продолжал ощущать, уже очнувшись и открыв глаза в своей пустой постели.
– Я не хочу расставаться, – шептал он тени, витающей над ним. – Возьми меня с собой, Алина.
Окончательное пробуждение было сродни тяжелому похмелью. Кольцов терял вкус к жизни, слабел и подумывал о самоубийстве. Казалось, ему нечего терять на этом свете. Зато на том – его ждет Алина. Не та, на которой он был женат. Новая, существующая где-то рядом, в неосязаемом, но по-своему реальном пространстве картины.
Она умела покидать это пространство и возвращаться в него. Теперь Михаил зависел от ее воли. Пожелает – явится ему, не пожелает – коротать ему время в одиночестве.
Как вырваться из этой зависимости, он не знал. Не надо было красть полотно, привозить его домой и прятать среди строительных отходов. А если уж спрятал, то не доставать, не вешать в кладовой. Пусть бы лежала в темноте и заброшенности, спала вечным сном.
После визита журналиста и провидицы Кольцов понял, что его тайна раскрыта. Раз так, обманывать самого себя стало бессмысленно. Он вор, преступник. Гибель жены помутила его рассудок: он начал слышать, как Алина зовет его, и не смог противиться этому зову. Она-то и «привела» его в мастерскую Артынова. Михаил понимал, как нелепо будут звучать его оправдания, поэтому молчал.
Если уж он решился на преступление, то должен иметь смелость воспользоваться его плодами. И он воспользовался.
Кладовая, куда он поместил «Джоконду», закрывалась на ключ. Ключ этот Михаил постоянно держал при себе. Странно, но во сне он открывал заветную дверь гораздо чаще, чем наяву. В состоянии бодрствования портрет производил на него столь гнетущее впечатление, что он не выдерживал, отводил глаза и старался быстрее выйти из кладовой. Надо было снять портрет со стены, но решиться на это спортсмен не мог.
Однажды ночью в доме завязалась схватка. Хозяин проснулся, вскочил и помчался в зал, откуда раздавалась приглушенная возня. Увиденное поразило его. Полотно, где была изображена рожденная из морской пены Венера, ходило ходуном. Казалось, невидимая рука раскачивает ее и холст вот-вот свалится на пол.
Кольцов опешил, испугался. Неужели у него белая горячка? Надо бросать пить. Совсем. Иначе вместо игры с канадцами он окажется на больничной койке. Его участие в матче и так поставлено под сомнение. Травма колена не в счет. Его угнетенная психика волнует тренера гораздо больше, чем физическое недомогание.
«Соберись, Миша, – сказали ему ребята на последней тренировке. – Ты на себя не похож. Мы все понимаем, но ты должен быть в форме».
Пока на его глазах Венера сражалась с невидимым противником, Кольцов, весь в испарине, пытался понять, что происходит. Он вспомнил, как жена возмущалась его приобретением, как была недовольна.
– Алина… – произнес он сухими от волнения губами. – Это ты?
Казалось, по залу носится ветер. Шторы на окнах колыхались, по стенам метались тени. У Михаила по спине побежали мурашки. Кто-то обвил сзади его шею руками и начал сжимать пальцы. Медленно, неумолимо.
Теперь уже не Венера, а сам хозяин, задыхаясь, боролся с воображаемым врагом. В какой-то момент хватка на его горле ослабла, и он от неожиданности осел на паркет. Венера на картине кривила губы в змеиной усмешке. Что, мол, и тебе досталось?
– Алина… – прохрипел Кольцов, холодея от ужаса.
Что-то легкое, невесомое коснулось его щеки. Какой-то туманный ореол промелькнул в воздухе.
Михаил кинулся в кладовую, открыл дверь, включил свет и схватился за сердце. Джоконда исчезла. На полотне остался только пейзаж – скалы, петляющая между ними лента реки, зеленоватое небо. Вид с террасы, на которой сидела женщина.
– Господи… у меня точно глюки…
В зале послышался жуткий грохот, и спортсмен, не чуя под собой ног, побежал туда. Там его ждал сюрприз. Массивный багет, обрамляющий «Венеру», раскололся на куски, картина в подрамнике лежала на полу, «лицом» вниз.
«Избавься от нее как можно скорее, – прозвучал в голове Кольцова голос жены. – Видишь, что она натворила?»
Он плохо помнил, как вел себя дальше. Кажется, поднял полотно и приставил к стене. Потом побрел в кухню, умылся холодной водой и долго сидел, пытаясь сообразить, что с ним происходит. Может, позвонить тому журналисту? Пусть еще раз привезет ясновидящую?