Рид в жизни не встречал человека с более сложным и противоречивым характером. Но Робинс ему нравился.
Робинc и Вильямс обычно ходили в сопровождении Александра Гамберга, выходца из России, много лет жившего в Америке. Сейчас Гамберг работал у Робинса в качестве переводчика и был в этой роли незаменим.
Разумеется, Джек не удовлетворялся той информацией, которую получил от американцев-старожилов. За какие-нибудь две недели он завязал множество связей буквально во всех кругах общества. Его видели в буржуазных салонах, в гостиных крупных промышленников, в правительственных кабинетах. Но чаще всего — на массовых митингах, рабочих собраниях, в Советах. Завязать первые знакомства с рабочими организациями Петрограда (особенно с фабзавкомами) Риду помог Владимир Шатов, будущий начальник строительства Турксиба, и его жена Анна. Впрочем, для Рида он был просто Биллом, потому что знали они друг друга еще с 1913 года по стачке в Патерсоне. Политэмигрант из России Билл Шатов сыграл видную роль в рабочем движении США. На родину он выехал еще в мае, и Рид присутствовал на проводах. Ставший членом Петроградского военно-революционного комитета, Билл Шатов много сделал, чтобы его старый товарищ как можно быстрее вошел в курс всех русских дел.
В конце сентября Рид уже свободно ориентировался во всех перипетиях классовой борьбы.
«Старый город неузнаваемо изменился, — писал он Робинсону, — там, где царило веселье, — угрюмость, там, где была угрюмость, — смех. Мы находимся в самой гуще вещей… Здесь столько драматичного для описания, что я не знаю, с чего начать. По богатству красок, грозности и величию это заставляет бледнеть Мексику».
Вся логика предыдущей жизни Рида, весь естественный ход эволюции его взглядов привели неизбежно к единственно возможному результату: он принял русскую революцию как свою. Дело русского пролетариата стало его делом. Если в Мексике он был всего сторонним наблюдателем, хотя и сочувствующим, то в России он стал участником революции. Это определило и содержание его писем к друзьям и величайший пафос будущей книги.
С самого начала он сделал безошибочный выбор, отдав душу и сердце большевикам, единственной партии, за которую были народ и будущее. Зоркость Рида, зрелость тех оценок, которые он сделал почти сразу после приезда в Петроград, поражают.
«…Сейчас здесь происходит чистая и ясная классовая борьба, как ее и предвосхитили марксисты, — писал он в те дни. — Так называемые «буржуазные либералы» — Родзянко, Львов, Милюков и др. определенно связали себя с капиталиcтическими элементами. Интеллигенты и романтические революционеры, за исключением Горького, шокированы революционной реальностью, они или присоединяются к кадетам, или отказались от нее. Ветераны — большинство из них, как Кропоткин, Врешковская… — не симпатизируют нынешнему движению, настоящей политической революции. Политическая революция произошла, и Россия теперь республика. Я верю, что сейчас происходит экономическая революция, которую они не понимают и которой не сочувствуют.
…Звезда большевиков неудержимо восходит. Рабочие и солдатские Советы, которые набрали огромную силу, снова стали подлинным правительством России, а сила большевиков в Советах быстро растет».
Большевистские симпатии Рида не укрылись от взора посла Соединенных Штатов в Петрограде мистера Дэвида Фрэнсиса. В отличие от своего предшественника, с которым Джек в свое время столь мило беседовал в «Астории», этот посол не испытывал перед русским правительством решительно никакой робости. Скорее наоборот. В Петрограде Фрэнсис чувствовал себя настолько по-хозяйски, что даже распоряжался, если это ему требовалось, тайной полицией.