— Нет, конечно нет, — усмехаюсь. — Перед ними он бы не рискнул. А так… В школе, на дзюдо.
— Вас обижали в школе?
Прыскаю:
— Конечно.
— Почему конечно? — не понимает она.
Мне же кажется это очевидным.
— Еще в начальной школе меня дразнили «педиком». Похоже, это всегда было видно. Другие раскусили меня раньше, чем я сам себя раскусил.
— И что же было видно?
— Не знаю, — я с удивлением отмечаю, что говорить становится тяжелее: будто воздух, превращаясь в вату, забивает легкие. Приходится дышать через силу. — Я… был слабым. Мелким. Сушил листья в книгах. Любил мультик про «Непобедимую принцессу Ши-Ру», а он типа девчачий.
— И всё?
— Детям много поводов не нужно.
— А Джошуа… Он разделял ваши интересы?
— Не помню, — честно отвечаю я. — Мне кажется, ему это было неважно.
— А что он сам любил?
Хмурюсь, потом пожимаю плечами. Я совершенно не помню, что мы делали вместе.
То есть, помню про черепашку, но только потому, что он её украл. Помню, как он тыкал ручкой впереди сидящего Гогу, а потом свалил это на меня. Но ещё помню, как рассерженный Гога решил наподдавать мне на перемене, а Джошуа вмешался.
Тогда, охваченный злостью, он влез между мной и одноклассником, со злостью потребовав:
«Отвали, ясно?!»
Гога удивился:
«А ты чё, слабак, разговаривать умеешь?»
«Думаешь, если ты такой огромный, то всех можно задирать?» — дерзко продолжал Джошуа.
«Я могу тебе добавить»
И тогда Джошуа будто двинулся, начал кидаться на Гогу и орать:
«Ну давай, врежь мне! Попробуй! Крутым себя считаешь? Как это круто — драться со слабыми! Попробуй, подерись со мной! Давай!»
Гога оторопел, как от страха, и сильно толкнул Джошуа, он врезался в фруктово-ягодные шкафчики (в началке у каждого был шкафчик с рисунком фрукта или ягоды на дверце). Я был малиной, кстати. Меня за это тоже дразнили, потому что ягоды были для девочек, а фрукты — для мальчиков, но я очень хотел ягоду, и мне разрешили, но…
Это стало главной причиной травли.
Но тогда драки не случилось, потому что толстяк, испугавшись Джошуа, присмирел, и с опаской посматривая на нас, смылся.
— А потом… — запальчиво продолжаю я, запыхавшись — из-за ваты в легких, — а потом… я помню уже стоматологию.
— А там что?
А там… А там нужно было вырвать зуб. Тридцать первого августа — перед вторым классом.
Когда я пожаловался маме на боль в правом верхнем ряду, она с силой надавила мне на подбородок, вынуждая открыть рот, и, быстро заглянув в него, сказала:
«Молочный. Можно вырвать»
Для меня это было не так легко, как для неё: я затрясся от ужаса. Представьте, что это такое для ребенка восьми лет — пойти к стоматологу. И она сказала, что я пойду туда один, потому что них с отцом — рабочий день.
Помню, как стоял позади неё в родительской спальне, а она красила ресницы, сидя за туалетным столиком, и ровным тоном говорила:
«А в чём проблема? Пешком пять минут. И за ручку тебя держать уже стыдно»
Я говорил, что не пойду один, потому что мне страшно, а мама отвечала:
«Ты всего боишься, ну а что теперь? Жить-то как-то надо»
— Мама не любила мою трусость, — поясняю для Алии.
На её лице читается удивление, но мне не хочется, чтобы она думала, будто моя мать какая-то… неблагополучная. Ей просто не нравилась слабость, она и себе никогда её не позволяла, а мужчинам — тем более.
В её глазах я был мужчиной, даже в восемь лет.
«Если не вырвешь зуб, инфекция пойдёт дальше — в мозг, — спокойно сообщала мама, подкрашивая тушью глаз. — Заболеешь менингитом и умрёшь. А если не умрёшь, останешься умственно-отсталым, а тебя природа и так не наградила»
Я понял её слова, как «останешься тупым и безмозглым». Наверное, это она и хотела сказать, и оказалась успешна в своей доходчивости. Такая перспектива напугала сильнее детской поликлиники, и я спросил, можно ли взять с собой хотя бы Джошуа.
Мама устало ответила, что я пойду один. Я заспорил, а она иронично спросила:
«А что, Джошуа в школе больше не учится? Случились какие-то изменения в его биографии?»
Я объяснил, что первого сентября в школах линейка — ничего важного. Не помню, что она мне ответила, но на следующий день Джошуа пошел со мной, и всю дорогу объяснял, что в кабинете стоматолога ничего страшного не произойдет, и вообще: «Бояться — глупо. Ты еще не знаешь, что там будет, а уже боишься. Получается, боишься того, что сам придумал». Я потом с этими словами заходил в кабинет, и выдержал только потому, что повторял про себя: бояться — глупо.